Секция "Средние века и раннее новое время"

И.Б.Губанов, В.Т.Мусбахова, С.-Петербург

VITA ANSGARII КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК

Vita Ansgarii была написана учеником Ансгара Римбертом около 875-888 гг. Именно с этого произведения начинается богатейшая традиция анналистики гамбургской церкви, подарившая нам спустя двести лет труд Адама Бременского. Памятники гамбургской школы содержат основной массив исторической и культурологической информации о Балтике IX-XI вв.

Главная ценность "Жития Ансгара" в том, что это, фактически, записки очевидца, оказавшегося в Центральной Швеции, сердце Восточной Скандинавии, в самый разгар эпохи викингов. Поэтому весь рассказ отличает живость и историческая точность. Не было бы большим преувеличением сказать, что о Швеции середины IX в. мы не знали бы фактически ничего, не будь "Жития Ансгара". К тому же оно написано великолепной, почти классической латынью Каролингского Возрождения, и потому представляет собою выдающееся литературное произведение.

Для медиевиста, в первую очередь, интересно то, что этот памятник дает убедительно описание балтийских и североморских торгово-ремесленных поселений IX в. как единой системы, неразрывной сети, все элементы которой интенсивно взаимодействуют. Описываются фризский Дорестад в устье Рейна, где "много церквей, священников и клириков, где много нуждающихся", шведский "главный порт, который называется Бирка", а также датские вики Хедебю и Рибе. Как особенно интенсивные и регулярные показаны контакты свейской Бирки и фризского Дорестада. В этой связи особенно примечателен рассказ о том, как благочестивая христианка из Бирки по имени Фридебург, умирая, посылает свою дочь Катлу в Дорестад раздать нажитое имущество убогим на паперти. Катла едет с купцами, регулярно плававшими в Дорестад, и успешно совершает это богоугодное дело. Сам Ансгар в 852 г. добирается из датского порта Хедебю до Бирки за 20 дней. В этих контактах формировалась во многом единая материальная культура северных портов от Йорка до Старой Ладоги.

Вообще, колорит северо-запада Европы сер. IX в. воссоздан очень убедительно. Активность скандинавов на западе предстает в двух аспектах: 1) как грабительские походы викингов (подробно описывается сожжение датчанами Гамбурга в 845 г.), 2) как прощупывание почвы для мирных контактов через христианизацию. Это позволяло скандинавской знати получать от империи блага, которые они не могли получить военным путем. Наиболее яркий пример такого рода — поборник христианства, как он именуется, "префект Бирки и советник короля (свеев), весьма им любимый Херигар", на которого главным образом и опирался в первый период своей деятельности по христианизации Бирки Ансгар. Некоторые представители датской знати пошли еще дальше в контактах с франками. Первый факт такого рода отражен в "Житии Ансгара", где сказано, что в 826 г. император Людовик Благочестивый дал датскому конунгу Харальду Клаку (лат. Herioldus) "в лен территорию за Эльбой, чтобы в случае необходимости он мог находиться там" (Рюстрингию и устье Везера). Согласно Фульдским анналам, позднее, в 850 г., владетелем Дорестада подобным же образом стал Рорик Фрисландский, его родич, которого многие специалисты склонны отождествлять с нашим Рюриком, базируясь на двух моментах: 1) гибель Дорестада в результате катастрофического наводнения 864 г.; 2) датский характер погребального обряда (гроб + камера), неизвестного в Бирке, но представленного в захоронении пожилого мужчины (конец IX в.) в урочище Плакун в Старой Ладоге и близ Хедебю в Дании.

Что касается активности скандинавов в Восточной Европе, то на основании "Жития Ансгара" можно сделать два вывода: 1) Как представляется, норманны Восточной Европы — росы, как их называли современники, — в первой половине IX в. пытались таким же образом наладить контакты с христианскими империями, обсуждая вопросы принятия христианства, как и их западные соплеменники. В "Житии Ансгара" сказано, что летом 829 г. "к упомянутому кесарю Хлодвигу (Благочестивому) прибыли послы свеев" и попросили послать к ним христианскую миссию, что и было сделано. Можно с большой степенью вероятности предположить, что послы народа "рос" в Ингельгейме 18 мая 839 г. (первое упоминание росов в европейских источниках!), оказавшиеся свеями, были крещены в Византии или представились христианами в Константинополе (Бертинские анналы, 839 г.). Ведь невозможно представить, чтобы византийский император Феофил в сопроводительном письме столь трепетно, можно сказать, с отцовской любовью просил бы своего "брата", императора Хлодвига позаботиться о каких-то язычниках, северных варварах! Таким образом, посольства свеонов 829 г. и 839 г. в христианские империи скорее всего связаны, и обосновавшиеся в Восточной Европе скандинавы — росы — знали об успешной десятилетней давности миссии своих соплеменников из Бирки, описанной в Vita Ansgarii; 2) Датчане, осадившие с Анундом Бирку в середине IX в., были недовольны малой величиной дани. Они говорили, что в этом городе "...любой купец имеет... больше (серебра), чем было дано им" (100 фунтов). Ясно, что тугая мошна купцов Бирки — это арабские дирхемы, поступавшие по Волго-Балтийскому торговому пути. Таким образом, Vita Ansgarii — одно из первых письменных свидетельств его функционирования. Наконец, "Житие Ансгара" описывает скандинавское общество изнутри. Здесь главное: 1) два независимых тинга, принимающие решения о христианизации Швеции — в Бирке и, возможно, в Упсале (852 г.). 2) Весьма реалистическое описание психологии языческих жрецов, воспринимавших Иисуса Христа как чужого бога, которого следует чтить и опасаться.

к.и.н. Л.С.Чекин, Москва

СВ. АНСГАР И СВ. КИРИЛЛ

В середине IX в. на крайнем севере известного тогда мира работали два выдающихся миссионера, посланники франкской и византийской империй — Ансгар, креститель шведов, и Константин Философ, чью поездку в "Хазарию" связывают с так называемым первым крещением Руси при патриархе Фотии. Интерес к северным пределам в IX в., конечно, весьма подогревался викингскими набегами, которые непосредственно угрожали имперским центрам востока и запада. В настоящем сообщении мы рассмотрим теологическое обоснование и проявление этого интереса к северу, прежде всего понятие "края земли", которое принципиально важно для интерпретации как византийских, так и западноевропейских образов севера и северо-востока.

Географические идеи античности и средневековья сосредоточены на человеке и его истории: мир — это прежде всего арена мировой истории. Как и у времени, так и у мира есть начало, но есть и конец. Согласно Новому Завету, пространственное распространение христианства непосредственно связано с ожиданием конца света и Страшного суда. Миссионеры каролингской эпохи предчувствовали скорое завершение апостольской миссии. Поле их деятельности — уже не просто дикие и неблагоприятные для жизни пустыни, но местности на севере и северо-востоке ойкумены из которых согласно Апокалипсису, придут народы Гог и Магог.

Теоретиков миссии всерьез занимали крайние, пограничные вопросы: о крещении Гога и Магога (возможно, частичном — об этом рассуждал на примере болгар и хазар Христиан из Ставло в 870-х гг.), о крещении песьеглавцев-кинокефалов (об этом специально писал Римберт, автор жития св.Ансгара).

Как в западноевропейских, так и в византийских описаниях северных варваров в IX в., всплывают сходные эсхатологические темы: мотив дальних народов и края земли варьируется и в житии св. Ансгара, и у патриарха Фотия в описании набега росов на Константинополь в 860 г. Вероятно, и в житии Константина Философа топографические маркеры, характеризовавшие север и северо-восток — Каспийское море, Кавказские горы, Меотийские болота, — имели эсхатологическую коннотацию. Отсюда и известные трудности в определении топографии как поездок св. Ансгара, так и Константина Философа: географические и этнические представления IX в. о севере, Скандинавии и Восточной Европе, мотивируются, в сущности, логикой обращения народов на краю земли и тесно связаны с ожиданиями скорого конца света.

д.и.н. А.А.Сванидзе, Москва

БОНДЫ И ЦЕРКОВНЫЙ ПРИХОД В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ШВЕЦИИ

Известна ведущая роль в жизни средневековых людей всевозможных общностей, объединений, корпораций — от неформальных до строго замкнутых и от малых групп до сословий. В Западной Европе это была всеобщая форма организации общества, его страт и отдельных личностей, способ регулирования отношений как внутри социальных слоев, так и между ними, а в общем виде — между личностью и обществом.

Наиболее всеобщий характер имела крестьянская община, обнимавшая в большинстве европейских стран до 90% и более населения.

В силу специфики ландшафта Швеции,хозяйственной деятельности населения и типов расселения, а также, разумеется, по мере укрепления и упорядочения церковной организации,община как форма сельского коммунализма слилась с церковным приходом, либо уступила ему свое место.

Приход (socn, socken) чаще всего рассматривается в связи с местной церковной организацией, в которой бонды играли очень активную роль. Из областных законов XIII в. следует, что бонды в своих церковных приходах выбирали и содержали пастырей и звонарей, сооружали и поддерживали в должном состоянии приходские храмы, отвечали за состояние церковной утвари и облачений.

Но место прихода в повседневной жизни бондов было гораздо шире. Приход нередко выступает, во всяком случае, в свейских ландах, как территориально-судебная единица, в ряде ситуаций альтернативная сотне и ее тингу.

Важная роль прихода в повседневной жизни населения сохранялась и позднее.

к.и.н. Е.Л.Назарова, Москва

ШВЕДСКИЕ КРЕСТОНОСЦЫ В ЭСТОНИИ (Конец XII в.)

1. Ниже рассматриваются два эпизода, отражающие попытки Швеции включиться в борьбу за овладение Эстонией в ходе крестоносного движения в Восточную Прибалтику.

2. В претензиях Шведского государства на страны восточной части Балтийского бассейна в XII в. первое место занимала Южная Финляндия. Тем не менее, вполне очевидны шведские интересы и на южном берегу Финского залива, обладание которым давало возможность контролировать морской торговый путь из Новгорода в Западную Европу. Кроме того появлялись бы и другие преимущества как экономического, так и военно-стратегического характера.

3. В своих устремлениях на Восток Европы шведские рыцари находили поддержку у иерархов католической церкви, рассчитывавших приобщить прибалтийские народы к своей пастве. Уже в 1120 г. Эстония упоминается как миссионерская область Сигтунского епископства, что справедливо считается историками (П.Иогансен и др.) указанием на существование там хотя бы одной католической церкви. Но это не значит, что существовала сколько-нибудь многочисленная эстонская община. Точнее следует говорить о церкви для готландских купцов в районе торга с местными и русскими купцами у эстонского замка Линданисе (на территории современного Таллинна). В общину этой церкви могли входить и некоторые принявшие католичество эсты.

4. Практически вне внимания исследователей остался документ, сохранивший свидетельство о готовности шведов принять участие в крестоносном наступлении на Эстонию, планы которого разрабатывались цистерцианскими монахами вместе с лундским архиепископом Эскилем в начале 70-х гг. XII в. Причем светские и духовные лидеры Швеции не только следовали призывам к крестовому походу, но, имея в Эстонии собственный интерес, как кажется, намеревались опередить датчан с посылкой туда военных отрядов.

5. Неубедительной представляется трактовка рассказа о походе шведов, готландцев и тевтонов в Северную Эстонию в 1194 или 1195 г. в "Хронике Ливонии" Генриха. Согласно хронике, они отправились биться с куршами, но бурей их отнесло к эстонской земле Вирумаа (Вирония), которую они разграбили, взяли дань и вернулись назад, отказавшись от первоначального желания крестить эстов. Исследователи едины в том, что шведский герцог, возглавивший поход, — это ярл Биргер Броса. Епископ же, сопровождавший войско, точно не определим. Но это, скорее всего, священник Теодорих, ставший позже эстонским епископом. Сомнительно предположение П.Иогансена о том, что данная военная экспедиция направлялась в Курземе (Курляндию) отомстить куршам за участие в разорении Сигтуны в 1187 г. Проблематично само участие куршей в нападении на Сигтуну. Маловероятно также, чтобы корабли из открытого моря могло занести вглубь Финского залива к берегу Вирумаа. Более правдоподобным представляется, что данное войско было собрано в ответ на призыв римского папы к крестовому походу в Ливонию и (по полученным сведениям) должно было встретиться с флотом куршей в районе Рижского залива. Однако поход в Эстонию представлял для шведов больший интерес, чем битва с куршами и прорыв к устью Даугавы (Западной Двины).

6. Не исключено, что ярл Биргер мог склонить на свою сторону Теодориха, пообещав ему свою поддержку в получении эстонского епископства. Но, возможно, что после прибытия в Вирумаа сам Теодорих, уже имевший опыт общения с прибалтийскими язычниками, трезво оценил ненадежность согласия эстов принять крещение и не решился оставаться во враждебном окружении местного населения. Поэтому войско ограничилось только получением дани и демонстрацией шведской силы в районе, попадавшем в сферу интересов Новгорода.

7. Версия с бурей могла быть придумана участниками этого похода для оправдания отступления от первоначального плана. Или же сам хронист предпочел таким образом объяснить поворот войск от Ливонии в Эстонию.

С.Л.Никольский, Москва

КРОВНАЯ МЕСТЬ И НАСЛЕДОВАНИЕ В РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОЙ СКАНДИНАВИИ

1. Правовые нормы, фиксирующие родовые отношения, складывались задолго до времени записи. Можно с уверенностью говорить, что помимо кровной мести, в период, предшествовавший письменному праву, уже сформировались как стройная система выкупов за убийство, так и порядок наследования имущества.

Определяющими во всех трех случаях являются родственные отношения с убитым или скончавшимся родичем. Более того, ясно, что чем ближе родство, тем безусловнее право мести, а также получения выкупа или наследства.

В связи с этим обращает на себя внимание не только тот факт, что перечни наследников и родственников, имеющих отношение к выкупу, в скандинавских областных законах близки по своему составу (расхождение в основном заключается в наличии или отсутствии в этих перечнях родичей по женской линии, а также отсутствие в подавляющем большинстве случаев женщин среди основных получателей и плательщиков выкупа), но и частое совпадение очередности принятия этого права/обязанности.

Учитывая то, что выкуп принимали и платили родственники, в иных ситуациях мстившие за убитого, логично предположить некий сложившийся порядок и в принятии долга/права мести, т.е. своеобразный переход ее по наследству. Очередность мщения часто выдерживается и по материалам, которые предоставляют нам скандинавские саги.

2. Если кровная месть на каком-то этапе становится частью наследства или, что скорее — порядок наследования соответствует ранее сложившейся очередности мстителей (строится по той же схеме кровно-родственных отношений), зависело ли от исполнения кровной мести само получение наследства после убитого родича?

Ни в норвежских или шведских сборниках областных законов, ни в исландском Grб gб s, нет норм, ставящих наследование в прямую зависимость от исполнения кровной мести.

По мере развития обычного права, еще до фиксации его в письменных источниках, кровная месть теряет характер долга, трансформируясь в право родственников мстить убийце или взять компенсацию за убитого родича.

Однако материал саг постоянно подчеркивает превосходство, в глазах скандинава, кровной мести над выкупом. Мужчины, медлившие с исполнением кровной мести, подвергались моральному осуждению со стороны своих родственников, против них было настроено и общественное мнение. Отметим, что среди областных сборников права в этом смысле выделяется Гуталаг, где родичи чувствовали себя неопозоренными, приняв выкуп лишь спустя год после убийства, имея при этом возможность еще дважды отодвигать во времени компенсацию; т.е. убийца целых три года мог подлежать кровной мести, не имея возможности откупиться.

Именно в сагах хорошо прослеживается связь между наследованием имущества и общественного статуса и исполнением кровной мести. Характерен сюжет с почетным хозяйским местом, которое в ряде случаев либо сознательно не занимается наследником до исполнения кровной мести, либо этому препятствуют его родичи. На важную роль хозяйского "сидалища" указывал еще С.М.Шпилевский. Речь идет о почетном месте, символизировавшем в Скандинавии право главы семьи и собственника имущества. Порядок вступления на это место (своеобразный ритуал введения в наследство) прослеживается как по скандинавским сагам, так и по сборникам права, например, по законам Гулатинга и Фростатинга.

По-видимому, данный сюжет, не зафиксированный в письменном праве, но присутствующий в сагах, аккумулирующих в себе многовековую устную традицию, указывает на существовавшую некогда действительную зависимость наследования от исполнения кровной мести. Таким образом, это еще один отголосок древних представлений о кровной мести, как долге, связывающем семейный коллектив.

Г.Э.Александренков, Москва

НАСЛЕДСТВЕННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ НА ЗЕМЛЮ И СТАТУС БОНДА ПО ГУТАЛАГУ

Для острова Готланд была характерна полунезависимость в политическом отношении и полное внутреннее самоуправление в административных и законодательных вопросах, которые регулировались положениями Гуталага.

Текст Гуталага позволяет выявить важную связь между собственностью на землю, наследованием земли и правовым и социальным статусом бонда. Эта связь становится очевидной, когда собственность переходит от одного человека к другому.

Наследуя землю после смерти отца, сын становится преемником и его правовых обязанностей: если отец убил кого-то, то сын, брат или другие ближайшие родственники обязаны предложить вергельд родственникам убитого. Если наследник убитого несовершеннолетний, то его ближайшие родственники (те, кто имеет право взять наследство наряду с ребенком) могут отомстить или принять вергельд. Кроме того, если один из сыновей убийцы клирик, то он может избавиться от правовой ответственности за преступление, совершенное отцом или каким-либо другим родственником, которому он наследует, "выложив" свою долю наследства.

Потеря наследственной земли приводит к ухудшению социального статуса. Если бонд растратил свою наследственную землю, то он теряет вергельд готландца и становится чужаком-неготландцем. Этот человек не имеет права на наследство после своих родственников. Но его сыновья, если приобретут землю в 3 марклаиги, получают право на наследство, таким образом они возвращаются в род и становятся "в законе с родственниками". Растративший свою землю также лишается права на аврад — выплаты. Согласно более поздним (чем основной текст Гуталага) добавлениям, бонд лишается жизни, а его жена — своего места в церкви, при растрате родовой земли в 3 марклаиги.

Наследованная земля, согласно Гуталагу, не должна отчуждаться вне рода. Первыми купить землю могут ближайшие родственники — scyldir menn, которые являются ближайшими наследниками как собственности, так и правовой ответственности. Видимо, именно scyldir menn должны бежать вместе с убийцей, чтобы избежать мести. Только "человек вне рода" мог продать землю неродственникам, если ее отказались купить его наследники.

Таким образом, возможно сделать вывод, что полноправным членом как рода, так и общества Готланда был бонд-готландец, обладатель наследственной земли, имеющий особые права и обязанности, прежде всего перед членами рода.

к.и.н. Т.М.Калинина, Москва

СЕВЕРО-ЗАПАД ЕВРОПЫ В "КНИГЕ КАРТИНЫ ЗЕМЛИ" МУХАММАДА ИБН МУСЫ АЛ-ХОРЕЗМИ

Мухаммад ибн Муса ал-Хорезми работал в 30-х гг. IX в. при дворе халифа ал-Мамуна в "Доме мудрости" — центре переводческой и научной деятельности. Помимо математических, астрономических, исторических трудов, ал-Хорезми составил "Книгу картины Земли", взяв за основу "Географическое руководство" Клавдия Птолемея (II в. н.э.) и включив в свое произведение большую часть сведений Птолемея о строении и ландшафте земной поверхности, о водных просторах, реках, горах и населенных пунктах. Вместе с тем им была проделана колоссальная работа по "приближению" материалов Птолемея к современности. Это было тем заметнее, чем более был знаком арабскому ученому географический ареал.

Книга ал-Хорезми представляла собой набор географических координат береговых линий морей, озер, течений рек, очертаний островов, гор, населенных пунктов, что дало повод исследователям думать о гипотетической карте, ради которой и была проделана эта работа. По сведениям арабских авторов, для ал-Мамуна была составлена такая карта, не сохранившаяся, но известная средневековым ученым. Не исключено, что книга ал-Хорезми связана именно с подготовкой этой карты.

36-й градус широты, по данным ал-Хорезми, разделял Западное Внешнее и Северное Внешнее моря. Западное Внешнее море омывало Африканское побережье южнее Гибралтара. Севернее Гибралтара обозначены координаты для береговой линии Европейского континента. Омывающие эти берега воды у Птолемея называются Сарматским океаном; ал-Хорезми называет их Северным Внешним морем и приводит координаты его береговой линии от №1014 до №1030 (нумерация проставлена издателем текста Х. фон Мжиком). Если нанести эти координаты на плоскостную карту (а именно такой она была в ту эпоху), то часть Северного Внешнего моря окажется весьма схожей с Сарматским океаном Птолемея, однако только до координат устья реки, соответствующей Хроносу у Птолемея (ал-Хорезми редко приводит названия рек, чаще обозначая только координаты устья и истока, иногда — отдельные координаты при изменении течения реки). Здесь обозначены пункты координат для береговой линии европейского континента, части которого в книге ал-Хорезми отмечены как Калта'алатийа, т.е. Кельтогалатика Бельгийская Птолемея (территория, соответствовавшая некогда римской провинции Галлия Бельгийская); "Ирманийа, а это земля ас-сакалиба (т.е. славян)", соответствующая по названию, но без упоминания славян, и сильно отличающаяся по координатам от Великой Германии Птолемея; Сикимрикийун, т.е. Кимбрикес, соответствующий Херсонесу Птолемея — Ютландский полуостров; наконец, Габа Иркунийус, т.е. Геркинский лес Птолемея. На севере европейского континента обозначены реки, соответствующие рекам Секвана, Рэнос (Рейн), Амасийу (Эмс), Албиос (Эльба), Вистула (Висла) и некоторые другие, идентичные птолемеевским, но не имеющие однозначной идентификации ни в материалах Птолемея, ни в данных ал-Хорезми. Здесь указаны искаженные названия или только координаты для 13 городов, из которых идентифицировать с птолемеевскими можно лишь некоторые; два города не имеют аналогий в материалах Птолемея. Расположены они на территории, примерно соответствующей Германии Птолемея и имеют названия, которые можно воспроизвести как Аранийаса и Сикана. Идентифицировать их не представляется возможным.

Координаты береговой линии Северного Внешнего моря удлиняют его, по сравнению с Сарматским океаном Птолемея, в широтном направлении. После устья реки, соответствующей Хроносу Птолемея, Сарматский океан Птолемея уходит в неведомые земли, а Северное Внешнее море ал-Хорезми продолжает широтное направление, чем достигается большая по широте длина Северного Внешнего моря, в сравнении с Сарматским океаном Птолемея.

Этот восточный угол моря, по данным ал-Хорезми, гораздо длиннее, видимо, потому, что было необходимо найти место для изображения двух островов, аналогий которым нет в сведениях Птолемея: остров Амазанус мужчин и остров Амазанус женщин. Понятно, что название произошло от античных амазонок, однако в античности их располагали по-разному: на реке Фермодонт в Малой Азии, в Колхиде; Птолемей размещал их "ниже" территории от реки Ра до гор Гиппика. Трансформация легенды об амазонках в арабской традиции произошла, как считают исследователи, в связи с североевропейскими преданиями о "городе женщин", что свидетельствует об отходе от античных традиций и попытке воспроизвести пусть легендарные, но отличные от птолемеевских, материалы. На этих островах показана и некая легендарная система рек.

Книга ал-Хорезми содержит также координаты, соответствующие птолемеевским островам Ирландия (Иберния — Йубарнийа), Великобритания (Альбион — Алвийа), Скандия, Туле и другим, у ал-Хорезми — безымянным, но близким по координатам Птолемея Оркнейским и Гебридским островам. Координаты не имеют полных соответствий в материалах Птолемея, но общая картина не выходит за рамки его информации. Остров Йубарнийа вмещает 5 городов, имеющих хотя и не всегда точные, но близкие названия и координаты из книги Птолемея, и 7 рек. На острове Алвийа указаны координаты для 6 городов, имеющих соответствия в материалах книги Птолемея, и 15 рек. Здесь не совпадает только один пункт береговой линии (1331), который введен ал-Хорезми, по-видимому, для обозначения ее изгиба. На островах Скандийа и Тулийа показаны координаты для города и реки (по одной — соответственно), не имеющие аналогий в информации Птолемея и безымянные в произведении ал-Хорезми.

Таким образом, информация "Географического руководства" Птолемея оказалась значительно переработанной в "Книге картины Земли" ал-Хорезми. Переработка оказалась особенно явственной, прежде всего, в изменении размеров омывающего европейский континент моря. Очевидны изменения и в самой информации: добавлении легендарных сведений об "островах Амазунис мужчин и женщин", координат для городов и рек на островах Скандия и Туле. Самые значительные изменения — добавление к названию птолемеевской Великой Германии, что это — земля славян и, соответственно, изменение ее координат — не римской провинции, как у Птолемея, а территории, близкой к Висле. Другое радикальное изменение — течение реки, соответствующей Хроносу Птолемея и параллельной ей немного восточнее реки, соответствующей Хесиносу Птолемея: по данным последнего, эти реки берут начало в горах Гиппика и впадают в Сарматский океан. По информации же ал-Хорезми, эти реки соединяют Северное Внешнее море и озеро Батиха, которое соответствует Меотису Птолемея. Интересно также и то, что ал-Хорезми считает Меотис (ал-Батиху) и Черное море двумя отдельными бассейнами, относя последнее к одному морю, текущему от Гибралтара до Лазики, т.е. восточного побережья Понта. Таким образом, Европа в представлении ал-Хорезми ограничена Северным Внешним морем с запада и севера, реками Хронос и Хесинос — с востока и Батихой (Меотисом) с юга. Север Европы представлен как данными Птолемея семивековой давности, так и реальной и в большей степени легендарной информацией самого Мухаммада ал-Хорезми.

к.и.н. В.А.Антонов, Москва

ДАНИЯ И СТОЛЕТНЯЯ ВОЙНА (50-е гг. XIV в.)

1. В историографии утвердилось представление, что решающее влияние на характер международных отношений в Западной Европе середины XIV — середины XV в. оказывал англо-французский военно-политический конфликт, именуемый историками Столетней войной (1337-1453 гг.). В число стран, прямо или косвенно принявших участие в этой войне, прежде всего включают Шотландию, пиренейские королевства, Фландрию, Германскую империю. Что же касается Дании, то о степени ее вовлеченности в Столетнюю войну в исторической литературе почти ничего не говорится, хотя в ученых трудах часто можно встретить сообщения о культурных, политических и экономических контактах Дании с Францией и Англией в XIV-XV столетиях.

2. В данной работе речь идет о датско-французских и датско-английских политических отношениях в первой период (1337-1360 гг.) Столетней войны, точнее, в 1350-е гг. Источниковую основу исследования составили повествовательные и документальные памятники. Среди последних важнейшим является "Памятная записка об отношениях с Данией", которую в июне 1359 г. получили посланцы регента Франции принца Карла, направлявшиеся на переговоры с сословиями Лангедока.

3. Первые прямые свидетельства о политических контактах Дании в правление Вальдемара IV (1340-1375 гг.) с Францией датируются первой половиной 50-х гг., когда оба королевства обменялись посольствами. Каких-либо сведений о заключении в 1350-е гг. письменного датско-французского политического договора не сохранилось. Однако из "Памятной записки об отношениях с Данией" следует, что еще за три-четыре года до битвы при Пуатье (1356 г.) Вальдемар IV в англо-французском противостоянии решительно принял сторону Франции. Он намеревался тогда за французские деньги (600000 флоринов) вторгнуться в Англию с 12000 воинов. В 1359 г. французы еще надеялись, что такой поход может состояться. В качестве главного предлога для нападения на Англию Вальдемар IV выдвигал свои притязания на ее корону. Он считал себя наследником "доброго герцога Нормандии, ранее захватившего Англию" (т.е. Вильгельма Завоевателя). "Памятная записка" сообщает также, что в 1350-е гг. Дания заключила антианглийский союз с Шотландией. Вальдемар IV планировал напасть на Англию вместе с шотландцами. Таким образом, можно утверждать, что в течение 1350-х гг. Дания состояла в фактическом союзе с Францией и что этот союз имел ярко выраженную антианглийскую направленность.

4. О политическом сближении Франции с Данией и о предполагаемом походе Вальдемара IV в Англию стало известно Эдуарду III, который предпринял превентивные меры по нейтрализации французского союзника. Как следует из "Памятной записки", посланцы короля Эдуарда с помощью "больших даров" сумели вовлечь в войну против Вальдемара IV 160 немецких "баронов" (около 1355 г.). Самым ценным союзником Англии по антидатской коалиции был граф Гольштейна Генрих II Железный, который еще с 40-х гг. состоял на службе у Эдуарда III. Именно граф Генрих, видимо, не без побуждений со стороны короля Англии, вел войны с Вальдемаром IV в 1351-1353 и 1357-1359 гг. Примечательно, что в эти же годы против короля Дании поднимали восстание его могущественные подданные — герцог Вальдемар Шлезвигский и ютландские магнаты, союзником которых выступал граф Генрих II. Оба восстания были вызваны в первую очередь внутридатскими настроениями. Однако нельзя исключать, что повстанцы через графа Гольштейна могли получить материальную поддержку от короля Англии.

5. В 1360 г. произошло замирение Франции с Англией и Дании с Гольштейном. Торжествовал англо-голштинский союз, причем главную выгоду от его существования получила Англия. Фактически возникший в первой половине 1350-х гг. датско-французский союз, направленный против Англии, для Франции оказался совершенно безрезультатным. Дании же он не только не принес никакой выгоды, но в немалой степени способствовал ухудшению ее отношений с Гольштейном. Продолжительные внутриполитические неурядицы, постигшие Данию в 1350-е гг., возможно, отчасти также явились следствием ее вовлеченности в англо-французское противостояние.

А.Д.Щеглов, Москва

ОЛАУС ПЕТРИ: ЧЕЛОВЕК НА РУБЕЖЕ ЭПОХ

На протяжении зрелого и, особенно, позднего средневековья в Швеции идут процессы хозяйственной, политической и культурной интеграции. В XV — начале XVI в., в период борьбы за выход Швеции из неравноправной для нее унии с Данией, в стране складываются экономические, политические и идеологические предпосылки централизованной национальной монархии.

Окончательной независимости Швеция достигла в 1523 г., когда молодой аристократ Густав Ваза, возглавивший и успешно проведший освободительную войну против Дании, был провозглашен королем.

Вскоре после прихода к власти, Густав Ваза начал сотрудничество с лидерами реформационного движения в Швеции — Лаврентиусом Андреэ и Олаусом Петри. Для Густава Вазы реформация была преимущественно средством экономического, административного и военного усиления центральной власти; король также надеялся, что Реформация обеспечит идеологическое обоснование его правления.

Для королевской власти важнейшим итогом реформационных преобразований, осуществленных на начальном этапе реформации (1520-е — 1530-е гг.) была редукция церковных земель и налогообложение церкви. В то же время в ходе реформации и связанной с ней секуляризации церковных земель, были удовлетворены политические и экономические претензии не только монархии, но и таких классов шведского общества, как дворянство и бюргерство.

Вместе с тем реформация была отчасти следствием процесса становления национальной церкви, объективно связанного с формированием национального государства и достаточно ярко выраженного еще в XV в. Важные реформационные нововведения — такие как проповедь на шведском языке или унификация богослужения — отвечали потребностям шведской церкви, которые в XV в. были выражены в отдельных актах и резолюциях шведского духовенства.

Реформа церкви в таких ее аспектах как месса, проповедь, обряды, таинства и доктрины — была прежде всего результатом труда гуманиста, историка и богослова Олауса Петри (1493-1552). В 1520-е — 1530-е гг. Олаус написал и издал ряд полемических, философских и просветительских работ. "Мастер Улоф", как называли его шведы, был автором текста шведской мессы и руководства для шведского духовенства (требник, постиллы).

Как богослов, Олаус был сторонником Лютера, но не всегда — его строгим последователем. С одной стороны, на его взгляды оказали влияние работы ряда других европейских реформаторов, прежде всего Меланхтона. С другой стороны, ведущие шведские реформаторы осознавали необходимость считаться с условиями тогдашней Швеции. В ряде случаев это обусловливало не только некоторую терпимость по отношению к католической церкви, но и, как, например, при переводе на шведский язык Нового Завета, критическое отношение к Лютеру и определенную преемственность с католической, в том числе шведской традицией.

Олаус был национальным реформатором. Народ, нация, по его представлениям — целостный субъект. Король должен править в интересах народа; это должен быть национальный, а не иноземный государь. Народы — объекты божественной воли; они равны между собой, как равны и их языки, ибо они одинаково даны людям Богом. Отсюда, в частности — необходимость богослужения на национальном языке.

Особенностью реформации в Швеции было наличие достаточно активной апелляции к средневековым реалиям. В полемике об исторических судьбах Швеции реформаторы и, особенно, Олаус Петри, обращались к этим реалиям, черпали в них аргументы в свою пользу: первые христианские проповедники несли в Швецию "чистое Слово Божие", духовенство должно состоять в браке, "как ранее...".

"Старое" и "новое", прогрессивные нововведения и традиционалистические взгляды характерны и для юридических сочинений Олауса, посвященных судопроизводству и законодательству Швеции.

Определенная преемственность по отношению к средневековью была характерна и для Олауса — богослова. В одной из своих работ ("Ответ на 12 вопросов") он делает даже попытку примирить схоластику и учение Лютера. В целом, Олаус испытал на себе ощутимое влияние работ Фомы Аквинского.

Пересечение и взаимодействие старого и нового, интернационального и национального — характерная черта шведской реформации. Это отразилось и в трудах, и в практической деятельности Олауса Петри.

к.э.н. В.А.Леонтьев, Москва

ШВЕДСКИЙ ПРИНЦ ГУСТАВ В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ

Царь Иван IV пытался создать оборонительный щит на северозападных границах Московского царства в виде вассального Ливонского королевства. Оно же должно было способствовать расширению торговых связей с Европой. Вассальным королем согласился быть принц Магнус, брат датского короля.

Ливонская война 1577-1582 гг. с Польшей и Швецией за прибалтийские земли окончилась поражением Руси, и она потеряла даже имевшиеся у нее ранее выходы к Балтийскому морю. Экспорт традиционных товаров из Московии в Европу резко упал: воска в 5 раз, сала более, чем в 3 раза, пеньки и льна в 20 раз, в несколько раз уменьшился вывоз мехов и меда. Падение экспортных доходов существенно подорвало экономику Московского царства, с чем оно смириться не могло. Развитие страны требовало расширения товарообмена, а непрерывные войны на ее южных границах создавали особую нужду в военном снаряжении.

Когда царем стал Борис Годунов, он вернулся к идее образования Ливонского королевства. На роль вассального короля Годунов присмотрел шведского принца в изгнании Густава, сына свергнутого и давно умершего короля Эрика XIV. Густав приходился двоюродным братом польскому королю Сигизмунду III, а действующий глава шведского государства герцог Карл (будущий король Карл IX) был ему дядей. Швеция и Польша в тот момент находились в состоянии войны из-за притязаний Сигизмунда (сына предыдущего шведского короля Юхана III) на шведскую корону. Предлог для отвоевания прибалтийских земель и образования Ливонского королевства звучал убедительно: восстановить справедливость по отношению к несчастному отпрыску шведского монарха. По замыслу Годунова, герцогу Карлу следовало бы отказаться от захваченной Швецией Эстонии в ответ на обещания Густава не претендовать на шведский престол. К тому же Карл получал бы двух союзников против Польши.

Густав прибыл по приглашению в Москву 19 августа 1599 г. и был принят с таким почетом, как и подобает сыну короля. Он получил во владение Калугу с землями и тремя малыми городами. После ознакомления с планом создания Ливонского королевства Густаву показали войско, с которым он должен был его завоевать. Годунов хотел обратить Густава в православие, женить на своей дочери Ксении и тем самым иметь влияние на будущего ливонского короля.

Но, выросший вне королевских дворов, Густав оказался неготовым к роли политика. Он отказался выполнить условия Годунова, нарушал принятые правила придворного поведения и публично критиковал порядки в Московском царстве. В результате Густав теряет расположение Годунова, у него отбирают Калугу и ссылают в Углич, пока еще в качестве главы города. После смерти Годунова московский правитель Лжедмитрий I под давлением Сигизмунда III приказывает перевезти Густава в Ярославль и содержать как пленника. Когда на трон взошел Василий Шуйский, Густава переводят в Кашин, где с ним снова обращаются как с королевичем. Но здоровье Густава морально и физически было уже подорвано, и он вскоре скончался в возрасте 38 лет. Его похоронили в Кашине 22 февраля 1607 г.

Если бы Густав активно стремился к власти, то принял бы условия предложенной царем игры. Тогда, после смерти Бориса Годунова, даже не будучи ливонским королем, он имел все шансы править Московией от лица шестнадцатилетнего наследника престола Федора Борисовича до достижения им зрелости. А так неопытный Федор царствовал всего два месяца и был умерщвлен боярами. Вряд ли такое могло произойти при опекуне, опирающимся на союз с сильной Швецией, да и весьма проблематичным был бы в последующем приход на московский трон лжедмитриев.

А.А.Селин, С.-Петербург

ЦЕРКОВНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В НОВГОРОДСКОЙ ЗЕМЛЕ В ГОДЫ ШВЕДСКОГО ПРИСУТСТВИЯ (1611-1618 гг.)

Принято считать, что кризис в Новгородской земле, столь ощутимый по переписям и дозорам 1570-х — начала 1580-х гг., нанес существенный урон храмовому строительству (отметим, что сколько-нибудь полных подсчетов разрушенных церквей в пределах Новгородской земли в эти годы не проводилось). Более поздняя история строительства сельских церквей (1590-1610-е гг.) известна значительно меньше.

Эпоха правления и царствования Бориса Годунова ознаменована значительными преобразованиями в жизни русского общества. В стране наметился общий подъем, как политический, так и культурный. После войны 1590-1595 гг. со Швецией вновь отстраиваются магистрали, осваиваются отвоеванные крепости. Все это сопровождается подъемом храмового строительства, в частности, на отвоеванных землях. Так, на рубеже XVI-XVII столетий возобновляется Суйдовский монастырь на юго-востоке Копорского уезда, возникает (возможно, также возобновляется) новый, Пятницкий, монастырь между Ямом и Ивангородом. В эти же годы строятся новые монастыри именно в русско-шведском пограничье — в Олосском устье (на Карельском перешейке) и Тяпликов (Аникин) монастырь на Неве. Есть сведения о возобновлении запустевших в годы опричнины и Ливонской войны церквей и в других районах Новгородской земли.

Общеизвестно, что подъем конца XVI в. был сравнительно недолгим. В начале следующего столетия начинаются сложные политические коллизии, приведшие в 1611 г. к занятию шведским военным отрядом Новгорода и большой части Новгородской земли. На несколько лет установилась смешанная администрация, опиравшаяся на шведские военные гарнизоны, стоявшие в наиболее важных пунктах. В этих пунктах, чаще всего — на погостах, строились укрепления; в русских письменных источниках того времени они именуются острожками. Такие острожки, восполняя ощутимый недостаток крепостей в Новгородской земле, возникают по всей ее территории.

Надо заметить, что годы шведского военного присутствия ознаменованы не только негативными обстоятельствами военного времени. Известно небольшое число сведений о продолжении культурной жизни в Новгородской земле в это время, выражавшейся, в значительной степени, и в продолжении процессов храмового строительства. Существуют примеры появления новых храмов в Новгородской земле в годы оккупации. Так, в 1613 г., в Никольском Клинском монастыре, расположенном на озере Тесово, вблизи Климентовского Тесовского погоста и Тесовского острожка со шведским гарнизоном, возникает вторая, теплая церковь Сретения Господня (просуществовала до середины XVIII в.). Отметим, что такое строительство второй, теплой, церкви при существующем главном Никольском храме монастыря, свидетельствует об определенном благосостоянии его вкладчиков и, вероятно, вообще жителей округи. Заметим, что Никольский Клинский монастырь не отличался ни размерами, ни реликвиями, а являлся небольшим провинциальным монастырьком Водской пятины (просуществовал примерно до 1668 г.).

Другой пример храмового строительства связан также с монастырями Водской пятины. Существует отдельная книга 1613 г., по которой отделялись земли Никольской и Покровской пустыни с Хотчина с Городища, Дягиленского погоста. По контексту книги, монастырь (в районе совр. г.Гатчина) возник непосредственно в 1613 г. и сразу же получил от Новгородской приказной избы земельные пожалования. В том же сборнике отдельных книг существует грамота Воскресенскому монастырю из города Корелы сходного содержания (здесь уместно вспомнить о длительной осаде Корелы, проходившей незадолго до этого). Вероятно, новгородско-шведская администрация в первые годы шведского присутствия на Новгородских землях стремилась найти компромиссные способы сосуществования с местным населением, искало пути примирения.

По всей видимости, та картина разорения Новгородской земли после ухода армии генерала Я.Делагарди, которая фиксируется дозорными книгами 1617-1620 гг., является не следствием нескольких лет шведского военного присутствия, но результатом отхода отступающей армии. К слову сказать, в уездах Ингерманландии, оставшихся за Швецией, православные церкви длительное время находились в достаточно спокойном положении. На карте Бергенгейма, отражающей систему расселения в Ингерманландии примерно на 1676 г., обозначены упоминавшиеся выше монастыри — Аникин, Пятницкий под Ямом и в Олосском устье. Пречистенская Елисеева пустынь в Копорском уезде была закрыта шведской администрацией лишь в 1642 г.

к.филол.н. Н.И.Милютенко, С.-Петербург

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛАДОГА — НАУЧНЫЙ МИФ И ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ (по данным саг, летописей и археологии)

Последнее время среди ряда историков и археологов стало преобладать то отношение к источникам, которое М.Д.Приселков называл "потребительским". Отдельный факт или упоминание вырывается из контекста без внимания к его окружению и без сопоставления с другими источниками, даже если они есть в наличии. Особенно это касается древнейшего периода в истории Руси.

По археологическим данным присутствие скандинавов в Южном Приладожье, в Поволховье, у Смоленска было весьма значительным в VIII-X вв. Саги, однако, начинают историю контактов с этой территорией лишь со времен Вальдемара Старого (Владимира, новгородский князь 969-978, киевский 978-1015). Отрывочные сведения о более ранних временах есть только в т.н. "сагах о древних временах". Восстанавливать историю по этим поздним романическим сочинениям так же сложно, как представить Гугенотские войны во Франции по произведениям А.Дюма. Можно лишь понять, что в Ладоге и ее окрестностях в конце VIII — начале IX вв. сидели местные правители скандинавского происхождения, враждовавшие друг с другом и с новыми пришельцами-викингами. Более определенные сведения на этот счет дают русские летописи: Начальный свод, сохранившийся в Новгородской 1 летописи (далее Н1) и Новгородско-Софийском своде (далее Н1У-С1), и Повесть временных лет (ПВЛ) монаха Нестора. Они сообщают, что варяги взимали дань с словен и финно-угров, южнее с кривичей и были изгнаны совместными условиями. После периода межплеменных столкновений был призван некий скандинав Рюрик (Хрлрик) вместе с братьями и дружиной.

Предшественники Нестора начало Руси считали не с недатированного появления Рюрика, а с первого упоминания в письменных источниках, им известного. Это было нападение Руси на Константинополь в правление императора Михаила III (840-867). Точная дата (860 г.) в византийских хрониках отсутствует. Упоминание Руси в Бертинских анналах под 839 г. осталось неизвестным средневековым русским историкам. На основании чего составители Начального свода отнесли нападение к 856 г., не ясно.

А.А.Шахматов писал об искусственности вычисленной Нестором даты прихода Рюрика 862 г. Здесь добавим только об идейных предпосылках, из которых летописец исходил. 1. Русь появилась только с Рюриком. 2. Первое известное деяние Руси — поход на Царьград. Вывод: Рюрик пришел до похода. Поход русов Нестор по неизвестным источникам отнес к 866 г., следовательно, Рюрик пришел раньше. Нестор принял 862 г. Отмечу, что сам поход в русских летописях описан только по греческим источникам, т.е. в середине XI в. уже не сохранилось даже преданий об этом событии. Можно предположить только какие-то неясные припоминания, на основании которых Нестор в противоположность своим предшественникам посчитал командирами похода Аскольда и Дира, впоследствии убитых Олегом Вещим.

Несмотря на условность даты, именно на ее основании выдвигалось предположение о тождестве Рюрика и Хрлрика Датского, которое иногда продолжают отстаивать и теперь. Реальный Рюрик, отец Игоря, отца Святослава, скорее всего был малоизвестным на родине человеком. Появился в Ладоге он приблизительно в 880-е гг. и здесь тоже ничем особенным не прославился. Пожар, охватывающий горизонты Ладоги 860 гг. следует связывать с упомянутыми летописями межплеменными столкновениями, а не с последующим вокняжением Рюрика в Ладоге. Единственным значительным деянием этого князя был переезд к истокам Волхова. С этого времени начинается постепенное захудание древнего центра (Ладога существовала в VIII в.) и постоянный рост Новгорода, Городище которого датируется второй половиной IX в. (Е.Н.Носов). Если в предании о Вадиме Новгородском есть историческое зерно, то призванного ладожанами Рюрика на берегах озера Ильмень встретили как незваного гостя. Преемник Рюрика его родич Олег двинулся еще дальше к югу — в Киев.

Известия о Ладоге конца X — начала XI вв. есть только в скандинавских сагах. Из-за большой лакуны в повествовательном изложении в русских летописях отсутствует упоминание о походе на Ладогу ярла Эрика Хаконарсона в 997 г. Его отец был убит, а сам он был изгнан из Норвегии королем Олавом Трюггвасоном, приемным сыном Владимира Святославича, и по этой причине был враждебен и киевскому князю, и его старшему сыну Вышеславу, княжившему в Новгороде.

Только в сагах подробно рассказано о женитьбе Ярослава Владимировича на Ингигерд, дочери Олава Шведского. Это рядовое событие, сопровождавшееся традиционным наделением Ингигерд "княгининым городом", Ладогой, последнее время стало предметом оживленных дискуссий и самых невероятных предположений. Пишут об особом "Ладожском ярлстве", являвшемся буферной зоной между Русью и Скандинавией (О.И.Богуславский), об особом политическом статусе Ладоги (Д.А.Мачинский). Археологов не смущает ни отсутствие упоминания об этом в "Саге об Олаве Святом", подробно описывающей брак Ингигерд, ни уникальность ситуации. Владения королевы были всегда пожизненными, если королева-вдова выходила замуж, она их теряла. После ее смерти они переходили в род мужа. Здесь же предполагается беспрецедентное наделение землями рода жены в ущерб интересам ее собственных детей. При этом Ярослав не уступает Ладогу своему тестю (об этом ничего не говорится в скандинавских источниках), а дает ее человеку потерявшему в Швеции владения и власть и изгнанному королем по обвинению в пособничестве его врагу Олаву Норвежскому (Святому).

Выходя замуж за Ярослава, Ингигерд потребовала себе владение, очевидно, зная о русской традиции: Ольга владела Вышгородом под Киевом, Рогнеда, мать Ярослава, Изяславлем, специально выстроенным для нее мужем. Должность Рагнвальда хорошо известна по русским летописям: посадник. Саги также называют его ярлом, а не конунгом (князем). О какой-либо самостоятельности Рагнвальда нет и речи. Ингигерд пережила Рагнвальда, и его в Ладоге сменил сын Ульв. Как Улеп он упомянут в С1 под 1032 г. Возможно, что и после смерти Ингигерд-Ирины в 1050 г. посадники в Ладогу выбирались из того же рода. К нему мог принадлежать Павел, строивший в 1118 г. каменную крепость в Ладоге: он назван не языческим, а крестильным именем, что тогда еще редко практиковалось в славянской среде. Не исключено, что к роду Рагнвальда принадлежал и король Швеции Стенкиль, но называть его династию на этом основании "ладожской" даже в кавычках едва ли корректно (Д.А.Мачинский, 1996).

Письменные источники требуют внимательного и вдумчивого отношения и плохо приспособлены для подкрепления шатких гипотез. В частности, археологического подтверждения существования особого скандинавского государства в Ладоге в XI в. нет, как нет и исторических свидетельств в пользу этого предположения.

В истории Ладоги еще очень много лакун. Любой исследователь, лично посетивший ладожские урочища, приходит к мысли, что здесь был крупный сакральный центр. Косвенно это подтверждается тем, что в середине XII в. в небольшом уже городке строятся централизовано из Новгорода шесть каменных храмов. Но дальнейшее развитие или снятие этой гипотезы может опираться только на археологические исследования, прежде всего, на периферии Ладожского поселения.

д.и.н. М.В.Бибиков, Москва

SEPTENTRIONALIA В ВИЗАНТИЙСКОЙ ТРАДИЦИИ: МИР И ЧЕЛОВЕК

Скандинавский мир в ранневизантийской литературе в значительно меньшей степени, чем другие регионы, связан с античными традиционными описаниями. Ни сами античные термины (Скандинавия, Скандия, Сканд/ц/ия, Коданновия), известные из латинской традиции, не получили распространения в византийских памятниках, ни полуреальные-полумифологические экскурсы о них. Зато значителен удельный вес обощенных деконкретизированных стереотипов о "северном" мире с его удаленностью, суровым климатом, наполненном тератоморфными образами. Скандинавский мир — в целом новый для средневековых греков — лишь постепенно осмысляется ими через категории античной этногеографии: таковы экскурсы о Фуле (Туле) и ее обитателях.

Хотя первое актовое упоминание варангов в Византии относится к 1034 г., варяжский корпус оформился не позднее 80-х гг. X в. (Пселл, Скилица, Зонара; ПВЛ; Асоких), а к XI в. выходцы из Скандинавии занимают уже определенное положение при византийском дворе: личная императорская гвардия традиционно формировалась в Византии из иноземцев, главное место среди которых теперь заняли "варяжские секироносцы".

Начальник варяжской гвардии в византийской административной системе именовался аколуфом. По определению трактата Псевдо-Кодина, "аколуф является ответственным за варангов; сопровождает василевса во главе их, поэтому и зовется аколуфом" (дословно — "сопровождающим"). Из византийских и восточных источников известны несколько аколуфов XI-XII вв. Византийская сфагистика помогает определить целый ряд титулов, последовательно полученных одним из командиров варяжского корпуса в византийской Италии (Иоанн Рафаил): спафарокандидат, затем протоспафарий императорской опочивальни и, наконец, патрикий, анфипат, вест и катепан.

Кекавмен, подчеркивавший, что он был очевидцем событий, связанных с Харальдом Хардрадом, сообщает о пребывании знатного варяга во главе полутысячного войска в Константинополе и его действиях в отдаленных районах византийской периферии. Сравнительно ординарный уровень титулов, полученных Харальдом в Византии, может свидетельствовать о нежелании константинопольского двора как-то особенно выделять командира наемного отряда, отправляемого к тому же в походы, удаленные от столицы. С другой стороны, общераспространенным был миф о несказанных заработках северян на императорской службе: "говорили, что в Миклагарде норвежцы, которые нанимались на службу, получали уйму денег" (Сага о сыновьях Магнуса). Это подтверждается и византийскими историками. Пселл говорит, что Константин VIII покупал мир у варваров щедрой раздачей титулов и даров. О нем же Зонара пишет, что он наделял варягов первыми титулами и должностями, так что они телегами увозили с собой дары императора. О сравнительном размере выплат наемникам можно судить из сообщений Скилицы, что при разделе добычи в Болгарии в 1016 г. корпусу росов во главе с варягом Сфенгом, подавившему мятеж херсонитов, было дано столько денег, сколько всей остальной византийской армии, что привело к ее резкому недовольству.

Итак, в формировании образа Скандинавии значителен был удельный вес непосредственных личных контактов византийцев со скандинавами, активно проникавшими в самые глубокие уголки ойкумены (при малоподвижности самих византийцев). Результатом этого стало достаточно большое число известных в Византии скандинавских ("северных") персоналий: вплоть до периода крестовых походов среди иноземцев выходцы из Скандинавии по числу просопографических свидетельств занимают место вслед за кавказцами и "латинянами" (в категорию которых суммарно входили и французы, и итальянцы, и немцы, и даже сицилийские норманны), опережая южных славян, влахов, венгров, русских и степняков и находясь на одном уровне с арабами и тюрками. Известные византийцам скандинавы в X-XII вв. — это воины-наемники, иногда (особенно в ранний период) ведущие самостоятельные операции "солдаты удачи", затем — гвардейцы при особе василевса, а также воины-странники в Святую землю (паломники?).

С XIII в. картина постепенно меняется. Этноним "варяг" становится в Византии составной частью личного имени, патронимом, что может свидетельствовать о некогда скандинавском происхождении предков его носителей (подобно тому, как это было в IX-X вв. с именем "Хазарин" или "Армянин"). Варанги и Варангопулы известны по актам 1213, 1246, 1258 и 1288 гг. В палеологовской Византии оказывается значительное число варягов-землевладельцев. Кроме того известен Мануил Варяг — экдик в Солуни в 1295 г., Варанкат (Михаил?) — врач в Константинополе в 1320-х гг., а некий Варангопул — владелец бань в столице в конце XIV в. Но все эти лица уже прочно вошли в административно-бюрократическую систему Византии и вряд ли воспринимались как иноземцы.

Известия о Скандинавии и Прибалтике в палеологовских текстах принципиально отличаются от ранне- и средневизантийских. От этого времени сохранились достоверные этногеографические свидетельства о балтийских землях — Ливонии, Пруссии, Жемайтии, Литве, об их внешнеполитических связях. Характерно употребление актуализированной этно- и топонимики (Ревель, Рига, Данциг, Вильнюс, Берген, Копенгаген). Принципиально новым источником для византийской скандинавистики становятся впервые появляющиеся в это время периплы Балтики и Северного моря, описавшие Норвегию и Швецию, Ливонию, Пруссию, Померанию, Шлезвиг, Данию, Британию, далее — Исландию.

А.Е.Мусин, С.-Петербург

SCANDICA ORTHODOXA:ВИЗАНТИЯ И РУСЬ

Контакты Скандинавии и Византии в религиозной сфере прослеживаются как по письменным, так и по археологическим источникам, и признаются современными исследователями. Вместе с тем в свете знаний о литургике, церковной археологии, каноническом праве и истории Церкви X-XI вв. наши представления об участии норманнов в духовной жизни Восточной Церкви могут получить существенное уточнение. Очевидно, что экскоммуникационный акт 15/20 июля 1054 г. не привел к окончательному разрыву евхаристического и культурного общения между христианским Востоком и Западом, будучи лишь каноническим противостоянием между Римской кафедрой, с одной стороны, и Константинопольским престолом и византийским двором, с другой стороны. Однако, выходцы из Северной Европы в Средиземноморье, несмотря на свою принадлежность к единому Pax Christiana, должны были определяться в отношении к юрисдикционному подчинению и принадлежности к литургической традиции. Это было тем более важно, что захватившие Южную Италию норманны определенно принадлежали к латинской традиции. На самом деле такая необходимость существовала и до середины XI в., поскольку границы Патриархатов установились еще в эпоху Вселенских соборов. Тогда же сложились и особенности литургического строя латинского и греческого христианства.

В сагах упоминается "неполное крещение", которое принимали скандинавы в Англии и Исландии. Попытки рассматривать этот ритуал как проявление языческого синкретизма чисто скандинавского происхождения вне контекста восточной литургии нам представляются неверными. Настоящий смысл обряда раскрывается в понятии "primo signatio", которое получил Олав Трюггвасон, согласно монаху Одду, в Византии до своего крещения в Ирландии. Обряду primo signatio предшествовало или совпадало с ним по времени "открытие имени Иисуса" и "обучение вере". Это последование сопоставимо с практикой восточного катехумената, который предшествовал Таинству крещения. Первое знаменование, иначе consignatio, предполагало осенение крестом чела, уст и груди или просто священническое благословение в начале молитв оглашения и таким образом вводило язычника в Церковь, причисляя его к христианам. Однако, только само крещение причисляло христианина к просвещенным или competentes (electi). Общепризнанно, что в Западной Церкви институт катехумената и сам чин оглашения практически перестают существовать уже в Каролингское время, однако еще в миссалах VII в. существует ordo ad christianum ex pagano faciendum (mis. Vat. 316). Этот чин продолжает осуществляться в полной мере лишь Константинопольской Церковью, что следует из содержания многочисленных византийских евхологиев X-XI вв. (ГПБ № 226, ЕС-959, Barberini 336, Московский Требник 1623 г.). Именно эта особенность византийского ритуала крещения, согласно гипотезе М.Арранца, примиряет Корсунскую легенду и Память Иакова мниха в том смысле, что крещение в собственном смысле этого слова — primo signatio — князь Владимир получает в Киеве, а просвещение — непосредственно Таинство крещения — уже в Херсонесе, чему предшествует период оглашения.

Учитывая, что Олав на Руси был еще "некрещеным христианином", важно отметить его активность в утверждении здесь новой веры и роль в приглашении к князю Владимиру византийского архиерея Палла (патриарх Полиэвкт, 80-е гг. XI в. — ?). В этом смысле характерна судьба варягов Феодора и Симона на Руси в контексте истории Русской церкви.

Только с точки зрения особенностей богослужения Великой Церкви — храма Святой Софии в Константинополе — становится понятна связь эпизода "Саги об Олаве Святом", где возжжению стружек в воскресный вечер приписывается особое благочестие конунга. Речь должна идти о сопоставимости этого сюжета с чином возжжения вечерних лампад в Константинопольских церквах, который опять же известен из ряда византийских евхологиев.

События 30-50-х гг. XI в. должны были поставить вопрос о канонической юрисдикции наемной варяго-русской дружины в Константинополе. Однако после закрытия всех церквей латинского обряда в столице Византии при патриархе Михаиле Керулларии в 1053 г. никаких протестов со стороны гвардии не последовало, как это было, например, в конце IV в., когда свт.Иоанн Златоуст закрыл арианские храмы наемников-готов. Учитывая, что Харальд Хардрада в 1034 г. был удостоен придворного титула, следует предположить, что варяжский корпус в Византии был включен в сферу восточнохристианского канонического права, которое распространялось и на императорский двор. Это подтверждается сфрагистическими находками, связанными с варяжским корпусом, но выполненными в византийских патрональных традициях. Несение караульной службы и участие в придворных церемониях предполагало участие варягов в греческом богослужении.

Принадлежность к одной из двух литургических традиций христианского мира до определенного времени предполагала свободное участие в иной традиции, вплоть до совершения оглашения в восточной церкви, а Таинства крещения в западной или же просто ношение детей в варяжскую божницу. С течением времени христианам-скандинавам приходилось делать окончательный выбор, который оказался на стороне прочно утвердившейся на севере Европы Римской юрисдикции. Однако, даже обряды в Скандинавии, на Руси и в Византии, связанные с погребением представителей епископата вместе с евхаристическими дарами, оказались одинаково укорененными в восточно-христианской традиции. Таким образом, стоит говорить не об абстрактном влиянии византийской христианской культуры на христианизацию Северной Европы, а увидеть этот процесс в присущих эпохе формах, предусматривавших каноническое подчинение отдельных личностей Константинопольской иерархии и их участие в литургической жизни Восточной Церкви.

к.и.н. А.А.Молчанов, Москва

СКАНДИНАВСКИЕ ВЫХОДЦЫ СРЕДИ ФЕОДАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ СЕВЕРНОЙ РУСИ (Потомки ярла Рёгнвальда Ульвссона в Ладоге и Новгороде)

Вопрос о роли скандинавского элемента в двух главных центрах Северной Руси раннего периода — Новгороде и Ладоге — рассматривается исследователями главным образом на основе данных археологии и письменных источников. Меньше используется ономастический материал. Но именно он позволяет иногда высказать новые суждения по поводу хорошо известных сюжетов.

По свидетельствам исландских саг, князь Ярослав Мудрый, женившись в 1019 г. на Ингигерд, дочери Олава Шведского, пожаловал ее родичу Рёгнвальду, сыну Ульва, Ладогу как "ярлство". Ранее Рёгнвальд Ульвссон был ярлом в Лталанде (Гаутланде), но попал в немилость к конунгу Швеции и вынужден был оставить родину. На Русь он прибыл вместе с семьей. Женой его была Ингибьёрг, старшая сестра конунга Норвегии Олава Трюггвасона (родился в 968 г., правил с 995 по 1000 г.). У них родились два сына — ярл Ульв и ярл Эйлив, ставшие помощниками и наследниками своего отца.

Рёгнвальд, согласно сагам, пользовался доверием Ярослава Мудрого и его жены, принимал участие в важнейших государственных делах. Известно, что у него гостил в 1029 г. потерявший норвежский престол конунг Олав Святой. Управляя Ладожским наместничеством, Рёгнвальд дожил до старости. Саги говорят о многолетних трудах его сына Эйлива по охране от врагов окраинных земель Древнерусского государства: между 1031 и 1046 гг. он действовал совместно с Харальдом Суровым, будущим зятем Ярослава Мудрого и конунгом Норвегии. Очевидно Эйлив пережил своего старшего брата Ульва и в конце жизни единолично наместничал в Ладоге.

Русская летопись дополняет известия саг о деятельности членов семьи Рёгнвальда Ульвссона на территории Северной Руси. Согласно летописному сообщению, в 1032 г. состоялся поход новгородцев на Железные Ворота (локализуемые в Беломорье). Предводитель этого похода носил имя Улеб, которое, как отметил еще С.М.Соловьев, является русской передачей древнескандинавского имени Ульв.

Обратившись к просопографии феодальной элиты Северной Руси второй половины XI — начала XII вв., можно попытаться выявить и другие звенья той же генеалогической цепочки. В летописных списках новгородских посадников за указанный период обнаруживается некий Улеб, т.е. Ульв — явный тезка сразу двух представителей семьи ёталандских, а затем ладожских, ярлов — отца и сына Рёгнвальда Ульвссона. Как высший боярский магистрат в Новгороде он действовал, судя по всему, где-то в 1090-х гг. В посадничьих списках фигурирует и еще один персонаж, в антропонимическом отношении тяготеющий все к той же семье. Это посадник Гюрята. Он отождествляется со знатным и влиятельным новгородцем Гюрятой Роговичем, который был связан с Ладогой, посылал своих людей для сбора дани на Печору и послужил для летописца в 1114 г. информатором об обитателях далеких северных земель. Следует обратить особое внимание на его отчество. Оно образовано по характерной для древненовгородского диалекта модели, а именно с усечением исходного сложного (двуосновного) антропонима до первой основы (ср.: Хотеслав — Хотович, Богуслав — Богшич и т.п.), и может быть истолковано как восходящее к имени Рогволод, соответствующему древнескандинавскому Рёгнвальд.

В обнаруживающемся повторении одних и тех же антропонимов проявляется, весьма возможно, не просто ономастические, но и внутрисемейные связи. А значит допустимо видеть в новгородских посадниках Улебе (Ульве, сыне Эйлива?) и Гюряте Роговиче (сыне Рёгнвальда?) соответственно внука и правнука ярла Рёгнвальда Ульвссона. По летописным данным, потомство Гюряты Роговича прослеживается среди высшего боярства Новгорода по крайней мере вплоть до 30-х гг. XIII в.

Е.В.Пчелов, Москва

РУССКОЕ ДВОРЯНСТВО "ШВЕДСКОГО" ПРОИСХОЖДЕНИЯ

Российское дворянское сословие изначально было интернациональным. Одной из составных его частей были дворянские роды шведского происхождения, которые имели иностранные титулы и вошли в состав сословия уже в Новое время. Таковыми были графы Бреверн-Делагарди, Нироды, Штакельберги и др. Кроме того ряд родов Остзейского Края имели шведских предков, например, бароны и графы Тизенгаузен. Однако, родословные легенды древних русских родов, занесенных в Государев Родословец и Бархатную Книгу, очень часто писали об их родоначальниках как об иностранцах, выехавших "из немец", из Орды и т.д., так, что почти все древнее русское дворянство Шестой части Родословных книг оказалось "иностранного" происхождения. Отношение к легендам "о выездах" было в историографии неоднозначным. От полного их признания, в том числе и на юридическом уровне, в период XVIII — начале XIX вв. до почти полного отрицания со второй половины XIX в., когда началось складывание генеалогии как науки (наиболее яркий пример — работы Л.М.Савелова), и затем к конкретному изучению отдельных случаев, выявившему возможную историческую основу ряда таких легенд (работы С.Б.Веселовского, Н.Д.Плешко, Н.П.Михайлова и др.), в том числе преданий о Ратше, Андрее Кобыле и предках Савеловых — Савелли.

Среди таких легенд выделяется группа рассказов о "шведском" происхождении. "Шведских" предков имели примерно два десятка родов, при этом многие из них происходили от одного родоначальника, образуя генеалогические "кусты". В хронологической последовательности "выездов" таких родоначальников было четверо: 1. Шимон (Симон) Африканович, варяжский князь, действовавший в середине XI в. при Ярославле Мудром, якобы, родственник знаменитого Якуна (Хакона) Слепого, варяга на русской службе, упоминаемого в ПВЛ. Потомки Шимона были тысяцкими в Ростове при Юрии Долгоруком, потом тысяцкими в Москве при первых московских князьях, играли большую роль в событиях Московской усобицы XV в. и породнились с Московской и Нижегородской династиями Рюриковичей. От Шимона произошли роды: Воронцовых (пресекшихся еще в средневековье), Аксаковых, Протасовых (впоследствии графы), Исленьевых, Соловцовых, Башмаковых, Вельяминовых (затем Воронцовых-Вельяминовых).

2. Павлин, швед, выехавший на Русь при Симеоне Гордом, т.е. между 1341 и 1353 гг. От него произошли Наумовы, Бухарины, Кобяковы и Хрулевы. К ним пытались приписаться и Суворовы, но их происхождение от Наумовых оказалось недостоверным (род Суворовых прослеживается только с начала XVII в.). Личность Павлина — мифична, историческое родословие Наумовых начинается с конца XV в. Однако, в начале XVI в. двое Наумовых были послами в Швеции, поэтому, может быть, какие-то связи Наумовых со Швецией были и ранее.

3. Облагиня, выехал из Швеции к Дмитрию Донскому в 1375 г. Его потомками были Глебовы, Адодуровы, Клементьевы, Ладыженские, Чепчуговы. Личность Облагини — легендарна, и его происхождение определить не представляется возможным.

4. Шель (в крещении Юрий), приехал из Швеции в Польшу в 1375 г., а оттуда к Дмитрию Донскому, в Москву. Предок Новосильцовых и Шепелевых. В Государевом Родословце легенды о выезде нет, имя предка — "Шалай", вполне русское. В родословной конца XVI в. отмечен выезд "из немец". Сын Юрия — Яков Новосилец в 1374 г. стал первым наместником только что построенного Серпухова.

Кроме того "шведских" предков имели Сумароковы (некий Левис, очевидно, Лев) и Савеловы (установлено их происхождение из Италии).

Таким образом, практически все "шведские" предки русских дворянских родов, кроме, возможно, Симона, являются личностями мифическими, не имевшими отношения к Скандинавии. Но сам факт использования Швеции в родословных легендах свидетельствует о большой важности русско-шведских связей в историческом сознании дворянства.

 

Круглый стол "САГА КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК"

 

prof. Rudolf Simek, Bonn, BRD

THE VIKINGS AND THE VIKING AGE IN HIGH MEDIEVAL LITERATURE

The starting point of my lecture is the observation that whilst vikings had a notoriously bad press in the European literature of their own days as being barbaric raiders, the modern picture of the vikings which has been emerging ever since the 16th/17th centuries has resulted in an overall positive image of the Viking Age. The emphasis is put on the political, cultural and above all expeditionary exploits of the Viking Age in a positive light and eventually leads to such a exemplary picture of the vikings that they can now serve as a rфle model for modern Scandinavians (and even for other nationalities of Scandinavian descent).

The early modern image of the vikings is, however, not a latter day fabrication, because the authors, scholars and editors of the 16th to 19th centuries who helped to construct this image were usually careful to use medieval sources. I propose to have a look at these medieval sources to try and show how it is possible to arrive at a positive picture of the viking and the Viking Age, despite the picture of the viking as pirate, barbarian and robber in the Anglo-Saxon and Frankish chronicles. I shall try and keep off certain topics of the Viking Age which belong exclusively to the modern Viking myth, such as the "Vikings in America", "Vikings as founders of the Russian state", or the 20th century exploitation of the Viking myth, all of which would be topics in themselves.

After discussing definitions and the various etymologies of the terms vнking, vнkingr, vikings, viking expedition and Viking Age I intend to start with those medieval sources that present the vikings as we normally envisage them, namely as pirates and robbers. This picture is of course to be found in the con-temporary Latin sources of western Europe, but it leaves its trace even in 10th to 11th century Latin historiography, including the reports of eye-witnesses such as Adam of Bremen, who is still not too flattering in his comments about the Scandinavian members of his diocese.

This trend is not limited to Latin literature, but is followed up in virtually all high medieval Old Norse religious and hagiographic texts where vнkingr is synonymous to robber or worse. The same is true for the Icelandic annals, written in a mixture of Latin and Old Norse.

In the Icelandic family sagas, however, we find a different, more neutral, picture of the Viking Age, where the vikings have obviously been stereotyped to a high degree, and these stereotypes can be easily classified into only a few categories. Thus in the early chapters of the Icelandic family sagas we quite often find vikings amongst the ancestors of the saga protagonist, usually shedding some light on the viking-like, i.e. unruly, characteristics of the hero. Here it should also be mentioned that vнking is not unfrequently preserved as a epithet or nick-name, but this, too, is usually connected with the viking as an ancestor. As something that happened in the past, but is no longer fashionable at the time of the saga-hero's life, we are quite frequently shown that the protagonists went a-viking in their youth, before settling down in Iceland and becoming respectable farmers. In a few cases this is extended to the viking as a part time job, where — at certain periods of their lives, e.g. in the pay of a foreign king — farmers turn into vikings for part of the year.

The most common description of vikings in the family sagas, however, is of vikings as enemies, like berserks, whom the hero has to overcome either in battle or in a duell, and who thus serve as obstacles on the hero's way to fame and valour. There are only a few examples where this deed of killing vikings is seen in a social context, whereby the successful hero proves himself worthy as a chieftain by eliminating an element of danger to social stability.

Apart from this functionalised and stereotyped use of the vikings in saga literature, there are fortunately a few cases of descriptions of vikings, which can give us an impression of the popular image of vikings as prevalent in the 13th and 14th century.

Despite the neutral or negative presentation of the vikings in the Icelandic family sagas, there is a whole genre where the vikings are shown in a distinctly more positive light, and that is in legendary fiction (fornaldarsцgur and riddarasцgur). Here we are presented with an imaginary, but colourful life of warriors in the Viking Age (although it is often enough attributed to a time actually predating the actual Viking Age), and here we hear of brave exploits, marvellous deeds and boasts of impossible deeds. It was obviously from these texts that modern authors and editors could glean their picture of a heroic, splendid Viking Age, even if it was usually far from any reality.

In my last section I shall try and show, however, that some of the tall stories presented in legendary fiction had already roots or parallels in contemporary literature of the Viking Age. Thus, the idealization and mythification of the Viking Age may have started in the Viking Age itself.

prof. Robert Cook, Iceland

ART AND HISTORY IN THE FAMILY SAGAS (WITH SPECIAL REFERENCE TO NJБLS SAGA)

The original premise of saga scholarship — that the family sagas, as well as the kings' sagas and even the legendary sagas, were fully reliable as historical sources — was considerably weakened in the 19th and 20th centuries by a double awareness, both that oral tradition was not fixed and that the shaping hand of an artist contributed to the sagas as we know them. Today most scholars agree that the family sagas are a thirteenth-century reworking of elements handed down orally from the Saga Age (930-1030), and that the stories they tell, even the characters who act in them, cannot be taken as literal truth. Indeed, the high percentage of dialogue indicates that we are dealing with historical fiction.

Attempts have been made to separate literary elements from historical ones. Heinzel, in his description of the family sagas, distinguished between features "aus dem Leben" (i.e. based on reality) and features "aus der Ьberlieferung" (by which he meant primarily literary tradition). Thus a battle at the Althing was a real event, but biting an opponent's throat in battle was fictional (Heinzel: 145-6). Kersbergen's study of literary motifs in Njбla assumes a similar division. The expedition of the Orkney earl Sigurрur Hlцрvнsson against rebels in Scotland (Njбla, ch. 86) must have been taken from a Scottish chronicle, though the participation of the Njalssons in the expedition was probably fiction (Kersbergen: 128).

This division of subject matter found its echo in a division of approaches, with the majority of scholars approaching the sagas as works of fiction while a few regarded them as historical sources.

In recent years there has been a renewed interest in the historical content of the sagas — this time not the history of persons or events, but social and cultural history. The work of Carol Clover, William Miller, Jenny Jochens, Kari Gade, and Preben Meulengracht Sшrensen, among others, has been concerned with issues such as kinship structures and the role of women and the resolution of conflicts, i.e. aspects of the cultural setting which no author would have been likely to invent.

In this paper I will review some of the recent work in this area, in the light of arising problems:

1. How did the writers of the sagas view their task? did they see themselves as writing history or fiction, or did they make no distinction?

2. Is the separation of fictional from historical elements still valid? Is there a risk in failing to make this distinction? For example, is it fair to use the intended exposure of Helga in Gunnlaugs saga as evidence for female infanticide in medieval Iceland? Do the frequent instances of goading by women correspond to historical?

3. Does the distortion of reality by art (through patterning, contrast, repetition, stereotypical motifs) pose an obstacle to social/cultural history?

4. Is a fictional approach to the sagas possible, or is it true that "sagas present themselves as true stories and they do not, therefore, as a matter of course respond to analytical methods developed to study fiction" (Meulengracht Sшrensen 1993: 149-50). Hillis Miller has shown the essential similarity between traditional narrative fiction and history. Do the sagas form a special case that is exempt from this comparison?

I will use Njбls saga, probably the most carefully wrought of the family sagas, to discuss these matters, with examples covering both traditional history and cultural history.

Works cited:

Heinzel, Richard. Beschreibung der islдndischen Saga (1880)

Kersbergen, Anna Cornelia. Litteraire motieven in de Njбla (Rotterdam, 1927)

Meulengracht Sшrensen, Preben. "Some methodological considerations in connection with the study of the sagas", From Sagas to Society, ed. by Gнsli Pбlsson (Hisarlik Press, 1992), 27-41

Meulengracht Sшrensen, Preben. Saga and Society, transl. by John Tucker (Odense University Press, 1993)

Miller, J.Hillis. "Narrative and History", ELH 41 (1974), 455-473

Miller, William Ian. Bloodtaking and Peacemaking: Feud, Law, and Society in Saga Iceland (Chicago University Press, 1990)

Nordal, Sigurрur. The Historical Element in the Icelandic Family Sagas (Glasgow, 1957)

к.филол.н. А.В.Циммерлинг, Москва

САГИ ВОСТОЧНЫХ ФЬОРДОВ: МЕСТНЫЕ СКАЗАНИЯ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ТРАДИЦИЯ

Родовые саги Восточной Четверти носят локальный характер: лишь немногие из них становятся достоянием всей страны в XI-XIII вв. Дошедшие до нас саги дают некоторые основания представить процесс их записи по этапам и проследить лежащую в их основе устную тра-дицию.

Самый ранний слой составляют саги о выдающихся личностях края — в них подробно рассказывается о наи-более знаменитых распрях, порой захватывающих несколь-ко поколений истории рода. Сюда относится прежде всего "Сага о сыновьях Дроплауг", а также "Сага о Храфнкеле Годи Фрейра" и "Сага о Людях из Оружейного Фьорда".

Второй слой образуют ориентированные на те же сказания добавления, посвященные памятным эпизодам. Не исключено, что рассказы об этих эпизодах бытовали одновременно с сагами первой группы, но записаны они были позже, во второй половине XIII в.; дошедшие до нас версии несут следы редакторской правки и обнаруживают знакомство с сагами других четвертей.

В течение XIV в. саги Восточной Четверти активно переписывались и включались в различные компиляции — "Книгу с Плоского Острова" (Flateyiarbуk), "Млдрувллльскую книгу" (Mцрruvallabуk), "Граваркотскую книгу" (Grafarkots-bуk). Возникновение новой волны текстов целесообразно отнести к рубежу XIII-XIV вв. Terminus ante quem здесь задает эпоха народовластия, в течение которой прозаи-ческие тексты фантастического и мифологического плана в Исландии вообще не записываются: первый прецедент составляет включение "Саги о Хервлр" (наряду с "Прорица-нием Влльвы") в состав компиляции Hauksbуk, выполнен-ной по заказу лагмана Хаука Эрлендссона около 1300 г.

Наиболее поздний слой составляют тексты, формаль-но приуроченные к исторической эпохе, но лишенные вся-кой исторической основы: "Сага о Торстейне Бычья Нога" и "Сага о Гуннаре Кельдугнупском Дурне". По жанровым признакам их уже можно отнести к разряду "лживых саг". Кроме того, ряд саг Восточной четверти содержится в упомянутой ранее компиляции XV в. Grafarkotsbуk. Среди них — не представленная более ранними рукописями "Сага о людях из Речной Долины", материал которой дублирует содержание более ранних "Саги о сыновьях Дроплауг", "Саги о Гуннаре Убийце Тидранди". Недавно Стефаун Карлссон, проанализировав орфографию памятника, дока-зал, что книга из Граваркота является списком рукописи XIV в., к которой восходит лучший список "Саги о Храфнкеле", причем "Сага о Храфнкеле" и "Сага о Людях из Речной Долины" переписаны одним почерком. Это от-крытие реабилитирует "Сагу о людях из Речной Долины" в качестве самостоятельного источника, восходящего к уст-ной традиции; отклонения от стандартной манеры рассказа — сниженные бытовые мотивировки, фантастические элементы, по мнению Карлссона, свидетельствуют не столько о времени записи саги, сколько об ее бытовании в хуторской среде.

Непрерывность устной традиции на Восточных Фьор-дах подтверждается материалом "Книги о Заселении Земли", а также скальдическими стихами. Еще в XII в. некто Хаук Вальдисарсон сочинил драпу о знаменитых исландцах; о де-яниях героев из Восточной Четверти говорится в деталях, близких тем, которые сообщают дошедшие до нас версии саг. Примечательно, что в составе самих саг стихов нет: ис-ключение составляют шесть вис, известных из "Саги о сыновьях Дроплауг", но они не древнее 1200 г. и явно сочинены не теми, кому приписаны в тексте.

Древнейшие саги Восточной четверти однородны в стилевом плане: они среднего или небольшого объема, при-урочены к конкретным персонажам, значительное место в них занимает диалог. По мере того, как развивался канон жанра, в текст вносились отдельные добавления — генеало-гические справки, точные даты — "Сага о людях из Ору-жейного Фьорда", "Сага о Торстейне Битом", а кое-где, по образцу саг Западной и Северной четвертей, и скальди-ческие стихи — "Сага о Сыновьях Дроплауг", "Сон Тор-стейна". Насколько можно судить, это произошло еще в XIII в. Справедливо подчеркивают, что переписчики ро-довых саг одновременно выступали как их редакторы, поэтому литературная правка была неотъемлемым атрибу-том продолжения традиции. Тем не менее размеры вклада редактора в разных ситуациях оказались неодинаковы; так, в рукописи "Саги о людях из Оружейного Фьорда" рано воз-никла лакуна из-за порчи пергамента, и в этом месте все позднейшие списки оставили лакуну незаполненной — оче-видно, потому, что у писцов XIV-XV вв. уже не было до-полнительных источников информации о событиях саги. Пример другой установки демонстрирует "Сага о сыновьях Дроплауг", рассказчик которой, как можно видеть по до-шедшему до нас отрывку более ранней версии, по неиз-вестным причинам сократил сагу и выбросил из нее эпи-зоды, которые счел лишними. Достаточно заметны и рас-хождения между списками "Саги о Храфнкеле", и особенно, "Саги о Торстейне сыне Халля".

Одним из перспективных методов датировки саг явля-ется лингвистический анализ. Хотя изучение синтаксиса са-мо по себе не позволяет предложить абсолютной датировки той или иной ее версии, оно в ряде случаев помогает вери-фицировать гипотезы историков и филологов. Так, напри-мер, удается установить, что из двух редакций "Саги о Сы-новьях Дроплауг" — М (полный текст, сохранившийся в со-ставе "Млдрувллльской Книги") и АМ 162 С fol. (фрагмент, содержащий конец 3-й и всю 4-ю главу саги), фрагмент ближе к протографу, что подтверждает мнение К.Гисласона и Й.Йоханнессона о том, что М представляет собой со-кращенную и ретушированную версию текста, близкого к АМ 162 С fol. Для текста М основной единицей сегмен-тации является элементарное предложение, что является следствием литературной обработки письменного текста, в АМ 162 С fol. основной единицей является период речи, что подчеркивает близость к устной саге. Переводя периоды речи своего предшественника в гладкие фразы, рассказчик М, человек из другой округи, планомерно менял прямую речь на косвенную и выбрасывал лишние (с его точки зрения) детали, а кое-где и целые эпизоды, смысл которых был для него темен.

д.и.н. Т.Н.Джаксон, Москва

ИСЛАНДСКО-НОРВЕЖСКАЯ ТРАДИЦИЯ О ХАРАЛЬДЕ СУРОВОМ ПРАВИТЕЛЕ В СКАЛЬДИЧЕСКИХ СТИХАХ,
КОРОЛЕВСКИХ САГАХ И ПРЯДЯХ ОБ ИСЛАНДЦАХ

В одной из прядей в своде королевских саг "Гнилая кожа" ("О том, как исландец рассказывал саги" — "Fra scemton Islendings") мы читаем о молодом исландце, кото-рый все рождество развлекал конунга Харальда Сигурдар-сона (1046-1066 гг.) и его дружину сагой о походах Харальда за море, т.е., скорее всего, о службе Харальда на Руси и в Византии. Сага очень понравилась конунгу, и он сказал, что "она ничуть не хуже, чем то, о чем в ней рассказы-вается". На вопрос о том, откуда он знает эту сагу, юноша ответил, что каждое лето, когда он был в Исландии, он ез-дил на тинг и каждый раз заучивал часть саги у Халльдора Сноррасона (Msk., 199-200).

Этому последнему исландцу, сыну Снорри Годи и предку знаменитого Снорри Стурлусона, посвящены две от-дельные пряди XIII в., в одной из которых сообщается, что Халльдор был в Миклагарде (Константинополе) с конунгом Харальдом и приехал с ним в Норвегию из Гардарики (Ру-си), служил у него несколько лет, а после размолвки вер-нулся в Исландию и прожил в усадьбе на Стадном Холме до глубокой старости. О том, что Халльдор Сноррасон и Ульв Оспакссон были в Константинополе с конунгом Ха-ральдом Суровым Правителем, знают также своды королев-ских саг "Гнилая кожа", "Красивая кожа" и "Круг земной" Снорри Стурлусона. Именно с Халльдором связывают сов-ременные исследователи распространение в Исландии уст-ной традиции о норвежском конунге Харальде Сигур-дарсоне (T.M.Andersson 1985: 226; J.Lindow 1993: 262).

В "Гнилой коже" явственно ощущается стремление не оставить без внимания и исландские проблемы — не слу-чайно в ней содержится значительное число прядей об отношениях исландцев с норвежскими конунгами, особен-но с Харальдом Суровым Правителем. Согласно "Гнилой коже", Харальд был весьма популярен среди исландцев, поскольку пришел им на помощь, когда в Исландии слу-чился голод (Msk., 170). Это, безусловно, послужило причи-ной существования на острове богатой традиции о норвеж-ском конунге. Но и роль Халльдора Сноррасона, сопровож-давшего Харальда в его "восточном" походе и ежегодно рас-сказывавшего об этом на тингах после своего возвращения в Исландию (Msk., 200), несомненно велика (см.: Andersson 1985: 226).

Однако, несмотря на то, что у исландцев были все основания видеть Харальда в положительном свете, отно-шение "Гнилой кожи" к нему не однозначно: если в саге Харальд изображен в соответствии с льстивыми характе-ристиками панегирических скальдических стихов, то в пря-дях отношение — более негативное, возможно, в связи с тем, что народная исландская традиция могла, строя его образ, принять во внимание и его прозвище — "Суровый Правитель" (см.: G.Indrebш 1928).

"Прядь о Хеминге Аслакссоне" — одна из прядей об исландцах, написанная неизвестным автором, скорее всего исландцем, вероятно в XIII в. Прядь распадается в смыс-ловом отношении на две части, которые к тому же сохра-нились в разных рукописях. Первая из них, собственно "Прядь о Хеминге", записана почерком XV в. в "Книге с Плоского Острова" и почерком XVI в. в "Хроккинскинна"; вторая, "Прядь о Тости", — в "Книге Хаука" рукой Хаука Эрлендссона (ум. в 1334 г.). Хемингу Аслакссону, герою первой части, уделено значительно меньше внимания во второй, в то время как представленный в первой части пря-ди жестоким и гордым тираном норвежский конунг Харальд Суровый Правитель, во второй выступает обреченным на гибель, но благородным героем. Между частями, однако, имеется некоторое сюжетное единство, а кроме того, спи-сок, сделанный в 1697-1698 гг. с утраченного ныне листа из "Книги Хаука", содержит текст, пересекающийся по содер-жанию с тем, который сохранился в "Хроккинскинна" (Schier 1967; G.Fellows-Jensen 1993).

История Харальда в "Пряди о Хеминге" отличается от того, как она излагается в королевских сагах. Ян де Фрис предлагает рассматривать эти расхождения не только как ре-зультат искажений и домыслов автора пряди. Он склонен считать, что автор пряди имел в своем распоря-жении сагу о Харальде Сигурдарсоне, которая не была из-вестна исландской традиции, либо с умыслом не была ею использована. И потому, полагает он, "Прядь о Хеминге" важна для изучения предания об этом норвежском конунге. По его мнению, автор пряди воспользовался известным ему норвежским источником, той сагой о Харальде, которая во многом отличалась от существующей традиции (J. de Vries 1967: II, 297-299).

В докладе рассматриваются сведения о брачных связях конунга Харальда Сигурдарсона, содержащиеся в "Пряди о Хеминге" и противоречащие данным "Саги о Харальде Су-ровом Правителе" по сводам королевских саг "Гнилая ко-жа", "Красивая кожа" и "Круг земной".

д.и.н. Е.А.Мельникова, Москва

БРАК ЯРОСЛАВА И ИНГИГЕРД В ДРЕВНЕСКАНДИНАВСКОЙ ТРАДИЦИИ: БЕЛЛЕТРИЗАЦИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКТА

Брак великого князя Ярослава Владимировича и Ингигерд, дочери шведского конунга Олава Шётконунга (1019 г.), — один из наиболее известных скандинавским источникам эпизодов русско-скандинавских отношений VIII-XI вв. Саги и историографические сочинения рассказывают о событиях, связанных с этим браком, начиная с посольства Ярослава к Олаву и до середины 1030-х гг., после чего Ингигерд (как впрочем и Ярослав) не упоминается, хотя она умерла, судя по Повести временных лет, в 1050 (1051) г.

В анналах (с конца XIII в.) кратко сообщается о заключении брака. В норвежских хрониках отмечается, что к Ингигерд сначала сватался Олав Харальдссон, которому было отказано, затем она вышла замуж за Ярослава, а Олав через некоторое время женился на ее сестре Астрид ("История" монаха Теодорика, 1177-1180 гг.). Еще подробнее освещают это событие королевские саги. В них представлены два основных сюжета: перипетии заключения брака и супружеская жизнь Ингигерд и Ярослава. При этом внимание составителей саг об Олаве Святом в разных редакциях сконцентрировано преимущественно на первом сюжете, тогда как второй представлен в большом числе саг в виде отдельных упоминаний и в виде самостоятельных эпизодов.

Наиболее подробно история заключения брака Ингигерд и Ярослава изложена Снорри Стурлусоном (сватовство Олава Харальдссона и согласие Ингигерд; отказ Олава Шётконунга; два посольства Ярослава; условия, на которых Ингигерд соглашается стать женой Ярослава и др.). Очевидно, внимание к ней Снорри обусловлено тем, что она имеет прямое отношение к истории взаимосвязей Норвегии и Швеции. В дальнейшем Ингигерд упоминается им несколько раз как жена Ярослава, правительница Русского государства. Таким образом, в "объективизирующем" повествовании Снорри отображен "государственный" аспект события, представленного в качестве реального факта. Как и авторы других саг об Олаве Святом, Снорри игнорирует сюжет о семейной жизни Ингигерд, хотя он разрабатывался уже в более ранних сводах саг, послуживших для Снорри источниками. Лишь в упоминаниях Снорри о том, что Ингигерд "нравилось слушать" рассказы об Олаве, и об их переписке, можно усмотреть его знакомство с этим сюжетом.

Прямо противоположны интересы составителей других королевских саг, где история заключения брака Ингигерд не описывается столь подробно, а в центре внимания оказываются взаимоотношения Ярослава и Ингигерд в связи с пребыванием на Руси скандинавов: Эймунда Хрингссона ("Прядь об Эймунде"), Магнуса сына Олава ("Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе" в "Гнилой коже", нач. XIII в.) и др. В рамках этого сюжета формируется литературный образ Ингигерд, определяемый двумя основными мотивами: ее моральным превосходством над Ярославом и ее любовью к Олаву Харальдссону.

Составители этих саг противопоставляют Ингигерд и Ярослава: решительности и твердости Ингигерд — безволие и слабость Ярослава, ее уму и находчивости — его вялость, ее щедрости — скупость Ярослава. Во всех сложных ситуациях Ярослав обращается к ней за советом, и именно ей удается находить разрешение конфликтов "Прядь об Эймунде". Образ Ингигерд тем самым отражает стереотипное изображение скандинавского конунга на Руси в королевских сагах — бесстрашного и мудрого спасителя русского князя.

Другой основополагающий мотив — это неизменность любви Ингигерд к ее первому жениху Олаву Харальдссону (неоднократно упоминается их "тайная любовь"). Мотив любви, сохраненной при всех изменениях судьбы героини, принадлежит к традиционным в древнескандинавской литературе от героического эпоса (образы Брюнхильд и Сигрун) до родовых саг "Сага о людях из Лаксдаля", "Сага о Гуннлауге". В древнескандинавской традиции об Ингигерд этот мотив занимает особое место и вызывает появление ряда новых "романтических" эпизодов в сагах (ревность Ярослава, ссоры между супругами и т.п.).

Представляется, что хорошо известный в Скандинавии брак Ярослава Мудрого и Ингигерд дал толчок к героизации Ингигерд, образ которой впитал характеристики как героических женщин древнескандинавского эпоса и саг, так и стереотипных образов скандинавов на Руси, и породил возникновение и широкое распространение "романтической" традиции о любви Ингигерд и Олава.

к.и.н. Г.В.Глазырина, Москва

"САГА ОБ ИНГВАРЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКЕ": ИСТОРИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ, ХРОНОЛОГИЯ СЮЖЕТА И ЗАМЫСЕЛ АВТОРА*

Древнеисландская "Сага об Ингваре Путешественни-ке" (Yngvars saga vнрfQrla. Utg. av Emil Olson. Kшbenhavn, 1912. Далее: YS), созданная не ранее второй трети XIII в., входит в группу саг о древних временах. Сюжет произведения структурно делится на три части: 1) описание некоторых событий истории Швеции и обстоятельств, побудивших Ингвара отправиться в Восточную Европу (YS. S. 1-11); 2) рассказ о походе Ингвара с дружиной по реке, берущей свое начало в Гардарики (Древней Руси), который заканчивается смертью Ингвара (YS. S. 11-32); 3) описание путешествия сына Ингвара Свейна по тем же местам, где прошел его отец (YS. S. 32-49).

Нарушая последовательность повествования, обратимся сначала к центральной части саги. Не вызывает сомнения, что она основывается на каком-то произведении, последовательно излагавшем историю похода большого отряда (вышедшего из Свитьода, как сказано в саге, на 30 судах) под предводительством знатного свея Ингвара в Восточную Европу и созданном, вероятно, вскоре после похода. Данный сюжет саги уже давно связан его исследователями со свидетельствами тридцати двух рунических камней, найденных в Швеции и условно названных "камнями Ингвара". Совокупные данные рунических памятников, хронологическая синхронность их установки и соответствие времени их создания (середина XI в.) тому времени, к которому автор саги относит свое повествование об Ингваре (1041 г. упомянут в тексте как дата смерти Ингвара и эта же дата повторена в "Исландских анналах". — YS. S. 30; Islandske annaler indtil 1578. Udg. av Gustav Storm. Stockholm, 1888. S. 108, 250), не оставляют сомнений в том, что информация рунических надписей и "Саги об Ингваре Путешественнике" тесно связаны. Рунические надписи, таким образом, подтверждают, что в основу сюжета центральной части саги были положены подлинные исторические события, а автор саги приводит верхнюю границу похода Ингвара — 1041 г.

Первая часть, по своему характеру напоминающая аналогичные вступления к королевским сагам, рассказывает не только о предках героя, его детстве, юности и раннем походе в Земгалию, но также содержит и много другой информации, прямо, казалось бы, не связанной с основным сюжетом. Наиболее яркий пример из этой части саги — подробный пересказ истории отношений Эймунда и шведской принцессы Ингигерд, закончившейся изгнанием Эймунда из страны и его уходом в викинг и заключением брака между Ингигерд и русским князем Ярославом Мудрым (YS. S. 3-5), истории, известной и по ряду других письменных памятников (в частности, "Кругу Земному" Снорри Стурлусона и "Пряди об Эймунде"), но освещенной в YS нетрадиционно. Автор YS дает продолжение истории об Эймунде, вернувшимся в Свитьод и женившимся на дочери одного из богатых людей, от которой у него родился сын Ингвар. Вплетение автором в текст произведения хорошо известного материала объясняет читателю, когда происходят описанные в саге события. Упоминание о браке Ярослава и Ингигерд устанавливает нижнюю границу событий (20-е годы XI века) и объясняет факт сердечного приема Ингвара и его дружины при дворе Ярослава в течение трех лет перед походом по Аустррики.

В построении третьей части саги, повествующей о походе сына Ингвара Свейна, автор многократно использует прием сюжетных, фактических и лексических параллелей с основной частью произведения, однако в единственном фрагменте, касающемся Руси (YS. S. 32), материал подается иначе. Рассказывая о приходе Свейна на Русь, автор больше не упоминает имени князя Ярослава и тем самым как бы свидетельствует о том, что повествование уже ведется о другом, не-ярославовом времени.

Таким образом, в дошедшем до нас виде YS представляет собой изложение истории нескольких поколений одного знатного шведского рода, наиболее знаменательные страницы которой связаны с пребыванием свеев в Древней Руси и Восточной Европе в период с 20-х годов по середину XI в. Рассказ о походе Ингвара в этой цепи является лишь одним из композиционных элементов, составляющих сюжет произведения в целом. Это позволяет считать, что замысел автора произведения был шире, чем описание неудачного по своим результатам, как свидетельствует сага, похода, и для раскрытия поставленной задачи автору текста понадобилось оформление дополнительным материалом исторически достоверного сюжета о походе отряда Ингвара Путешественника в Восточную Европу.

На предыдущую страницу

Петрозаводский университет

Основная страница сервера Карелия