Секция "Археология"

чл.-корр. РАН В.В.Седов, Москва

РУСЬ И ВАРЯГИ

Информация письменных источников о руси IX-X вв. весьма противоречива. Повесть временных лет, составленная в начале XII в., сообщает, что в 862 г. "русь, чюдь, словени и кривичи и вси" решили пригласить князей из-за моря и обратились "к варягам, к руси". "И от техъ варягъ прозвася Русская земля".

Однако в 882 г., как свидетельствует тот же источник, Олег, организуя поход из Новгорода в Поднепровье берет в свое войско "многи варяги, чюдь, словени, мерю, весь, кривичи". Руси в дружине Олега не было. И только после того как Олег утвердился в Киеве "варязи и словени и прочи прозвашася русью".

И действительно, народ рос-русь был известен на юге Восточной Европы несколько раньше, чем выходцы из Скандинавии — варяги распространились в лесной зоне Русской равнины. Русы IX-X вв. были известны многим арабским авторам, но локализуются они неопределенно. Среднеазиатский ученый Хорезми в сочинении, написанном между 836 и 847 гг. упоминает Русскую гору. В сочинении второй половины X в. Худуд ал Алам Русская гора локализуется где-то около волжских болгар. Город Русийа арабских источников отождествляется с Ковчевом, Русийей именовался и Керченский пролив. Ибн ал-Фатих и Ибн Хорададбех (середина IX в.) пишут о русах как части славян, переводчиками купцам-русам в Багдаде служили рабы-славяне. К первой половине IX в. относятся и первые упоминания росов в византийских источниках в связи с их набегом на Амастриду. Называются они и в двух проповедях партиарха Фотия в связи с их нашествием на Константинополь в 860 г. По Фотию, росы — народ подданный и дружественный Византии, но склонный к жестокости и убийствам. Под 852 г. Повесть временных лет сообщает, что во времена императора Михаила Византии стала известна Русская земля.

Дальнейшее изучение дискуссионной проблемы о вхаимоотношении Руси и варягов будет плодотворным лишь при широком привлечении данных археологии. Анализ карт первой и второй половины IX в., составленных по археологическим материалам, надежно свидетельствует, что скандинавские элементы фиксируются только в северной части Восточной Европы. Они локализуются в землях словен, кривичей, мери и веси. Относить эти древности к руси нет никаких оснований — это памятники варягов — выходцев из Скандинавии. Южнорусских земель до последних десятилетий IX в. варяги не достигали.

Первым источником, в котором названы и локализованы племена юга Восточной Европы, является "Баварский географ" (первая половина или середина IX в.). Западнее Хазарии, севернее венгров и восточнее бужан источник помещает русов (Ruzzi — латинский плюраль русов). Анализ археологической карты IX в. позволяет отождествить это племя с волынцевской культурой. Бужане и соседние с ними племена локализуются в ареале луки-райковецкой культуры, уличи — на территории сахновской культуры, а локализация Хазарии не вызывает каких-либо сомнений.

Русы "Баварского географа" очевидно соответствуют Русскому каганату Бертинских аннналов. Последний источник сообщает, что послы кагана руси были направлены им в 839 г. в Византию и возвращались через Ингельхайм, где и были задержаны, поскольку оказались шведами. Очевидно на службе у русского кагана уже в то время были единичные варяги. Когда же Олег завоевав Киев объединил в одно государство северные и южные земли восточного славянства, его население и стало именоваться русью.

Этноним русь, по О.Н.Трубачеву, восходит к древнеинд. Ruksi (светлый, белый) > Russi. Подобно хорватам или сербам это племя в эпоху великого переселения народов и в начале средневековья оказалось раздробленным. Его части фиксируются в нескольких местах. Регион Среднего Поволжья в IV-VII вв. был освоен племенами именьковской культуры, принадлежащим к славянскому этносу. Это были, по-видимому, роги Иордана. Волынцевская культура была результатом отлива именьковского населения под давлением кочевников из Средней Волги в левобережное Поднепровье. Часть именьковского населения сохранилась на Волге и очень вероятно, что русы арабских источников на Волге были потомками племен именьковской культуры. Какая-то часть русов проживала также в районе Тмутаракани — Корчева.

д.и.н. В.Я.Петрухин, Москва

ДОХРИСТИАНСКАЯ РЕЛИГИЯ РУСИ И СКАНДИНАВИИ: КУРГАНЫ И СВЯТИЛИЩА

Основным источником для исследования религиозного культа дохристианской поры как в Северной, так и в Восточной Европе является археология: письменные свидетельства, относительно многочисленные для Скандинавии (эддический цикл, саги) и чрезвычайно скудные для Руси, были составлены по-преимуществу уже в христианскую эпоху.

Археологические данные о культе, прежде всего — о местах его отправления, святилищах и храмах, всегда были предметом дискуссии: интерпретация археологических остатков, как свидетельств культовых действ, требует особой осторожности; ср. новейшую дискуссию о "человеческих жертвоприношениях" и т.п. на "святилищах" XI-XIII вв. (!), которые, скорее, оказываются следами монголо-татарского погрома древнерусских поселений (Русанова, Тимощук 1993, Даркевич 1996). Даже такие "классические" памятники древнерусского языческого культа, как новгородское "святилище" в Перыни, могут интерпретироваться как остатки снивелированного погребального сооружения — сопки (ср. Конецкий 1995; с именем бога Перуна урочище Перынь связывается лишь в позднейших летописных текстах XVII в.). В целом свидетельства о славянских дохристианских святилищах скудны (ср. из последних обзоров: Слупецкий 1994): "храмы" балтийских славян, описанные западными хронистами XI-XII вв., и летописный киевский пантеон Владимира (980 г.), отчетливые археологические свидетельства о которых также отсутствуют, возникли тогда, когда делались попытки противопоставить языческий культ христианскому в формирующихся славянских государствах. То же можно сказать и о скандинавских святилищах и языческих храмах: даже от описанного Адамом Бременским храма в Старой Упсале, жрецы которого пытались противостоять христианской политике шведских конунгов, не осталось отчетливых следов под фундаментом возведенной на его месте церкви.

В скандинавской археологии существуют вполне определенные свидетельства отправления языческих культов, относящихся к более раннему, преимущественно римскому времени: это т.н. жертвенные места — следы жертвоприношений (включая человеческие, чаще — жертвы животных, предметов вооружения и т.п.) в озерах (болотах), известные по исследованиям в Шедемосе и др. (ср. работы У.-Э.Хагберга, Ш.Фабех и др.). В эпоху Великого переселения народов в Северной Европе формируется новый вид монументальных культовых памятников — т.н. большие курганы, выделяющиеся среди массы "рядовых" памятников, небольших насыпей, каменных выкладок и т.п. Современные исследования подтверждают традицию, донесенную средневековыми авторами (прежде всего, Снорри Стурлусоном) и даже фольклором, о принадлежности больших курганов древним конунгам — правителям формирующихся "варварских" государств ("вождеств": ср. работы С.Линдквиста, О.Хюенстранда, М.Мюллера-Вилле и др.).

Для синхронных славянских древностей нехарактерна подобная дифференциация погребальных памятников: в эпоху широкого расселения в Восточной Европе в процессе освоения пахотных земель славяне, видимо, не создавали такого рода иерархизированных объединений (хотя и имели, по летописи, собственные "княжения"). Исключение составляют новгородские сопки — памятники ильменских словен: по обряду они отличаются от больших курганов Скандинавии (где нет "ярусных" погребений), но, видимо, представляют собой памятники родо-племенных словенских верхов, инициаторов "ряда" о призвании варяжских князей. По заключении этого "ряда" с формированием огромного Древнерусского государства уже в X в. монументальные погребальные памятники (высотой от 2 до 10 м), близкие скандинавским, появляются и в Восточной Европе, в главных государственных центрах. Собственно в Киеве — столице Древнерусского государства — большие княжеские курганы были, очевидно, снивелированы, как памятники языческого культа (в летописи под 1044 г. сохранилось известие о перезахоронении князей Ярополка и Олега Святославичей по христианскому обряду); но большие курганы были исследованы в Гнездове — центральном пункте на пути из варяг в греки, Чернигове — втором по значению (после Киева) городе южной Руси (см. их сравнительный анализ — Рыбаков 1949), известны в древлянской земле, подчиненной киевскими князьями в том же X в. И скандинавская, и древнерусская раннеисторическая традиция (и Снорри Стурлусон, и Нестор-летописец), описывая деяния первых правителей, особое внимание уделяет мотивам их смерти и месту погребения: погребальный памятник — это не просто могильная насыпь, это памятник становления государственной традиции, "памятник истории", воплощение исторической памяти народа, необходимое и особенно актуальное в дописьменный период государственного развития (как и всякий могильный памятник, воплощающий генеалогическую память племени, рода, наконец, семьи).

Характерные для больших курганов Руси и Скандинавии черты погребального обряда — "языческое" трупоположение или трупосожжение (на Руси), часто в ладье, использование оружия и пиршественной посуды, иногда размещенных на кострище особым образом (оружие — в виде "трофея"), жертвоприношения. Жертвенный котел со шкурой и костями, съеденного во время погребального пира козла (или барана) располагался в центре кострища курганов Гнездова и Чернигова; в кургане Скопинтул на королевской усадьбе Хофгарден возле Бирки котел содержал человеческие волосы (принадлежавшие жертве?), как и в самом большом кургане могильника Кварнбакен на Аландских островах. Вся обстановка погребального обряда свидетельствует о том, что совершавшие ритуал следовали представлениям о Вальхалле, загробном чертоге Одина, где бог принимал избранных героев — ярлов и конунгов, павших в битве, зале, украшенном доспехами, с пиршественным котлом, где варится мясо "воскресающего зверя" и т.д. (ср. Петрухин 1975).

Эти представления были исполнены для язычества — особенно язычества последней, дохристианской поры, эпохи кризиса родо-племенных традиций — особого смысла. Правитель — вождь, конунг или князь — был не только гарантом права и благополучия ("мира и изобилия" в скандинавской традиции) своей страны: он был гарантом всех традиционных устоев, включая сферу религиозного, "сверхъестественного" — устоев Космоса. Один набирал в Вальхалле дружину героев, чтобы сразиться с угрожающими миру богов и людей силами Хаоса, и смерть правителя — особенно смерть в бою — должна была усилить эту дружину; поэтому при похоронах правителей соблюдался воинский ритуал и сам погребальный обряд воспроизводил загробную жизнь в Вальхалле. Поэтому особую значимость в сфере религиозного культа вообще получали погребальные памятники правителей — большие курганы.

То обстоятельство, что смерть правителя воспринималась как жертва, приносимая ради спасения страны и даже мира (ср. сюжет "Золотой ветви"), проясняет традиционные основы христианского королевского и княжеского культа в Скандинавии и на Руси. Культ Олава Святого и культ князей Бориса и Глеба (в том числе культ их усыпальниц), погибших в усобицах эпохи становления Норвежского и Русского государств и ставших покровителями новой христианской государственности, продолжили древнюю дохристианскую традицию.

д.и.н. А.Н.Кирпичников, С.-Петербург

РАННЕСРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛАДОГА И ОСНОВАНИЕ ДИНАСТИИ РЮРИКОВИЧЕЙ

Согласно наиболее достоверной версии "Сказания о призвании варягов" скандинавский выходец, возможно датчанин по происхождению, Рюрик был на договорных условиях ("по ряду") приглашен в Ладогу в 862 г. (дата условна) в качестве, скорее всего, военного предводителя славяно-финской племенной конфедерации. Оказавшись на Руси, Рюрик узурпировал власть, ранее принадлежавшую местному князю или старейшинам. Последнее событие прямо не указано в Повести временных лет, но нашло отражение в некоторых других источниках (Никоновская летопись, "История" В.Н.Татищева).

Выбор Ладоги, как резиденции приглашенного конунга, не случаен. В тот период она была, вероятно, единственным крупным поселением Северной Руси, существовала, примерно, уже сто лет до призвания варягов, являлась межплеменной столицей северных славянских и финских племен, занимала ключевое расположение на великих магистральных путях Балтийско-Каспийском и Балтийско-Черноморском.

Именно в Ладоге в период появления первых скандинавских по происхождению князей Рюрика и Олега произошли существенные изменения, которые улавливаются археологически и подтверждают реальные основы "Сказания о призвании варягов". Была построена оригинальная для своего времени и места каменная крепость. Напротив крепости в уроч. Плакун возник топографически обособленный норманский могильник. Выявлены особенности, которые роднят его с захоронениями Ютландии. В слоях второй половине IX в. на Земляном городище обнаружены стандартные по размеру участки земли — парцеллы. Они были заселены ремесленниками-торговцами. Аналогичные, сходные по функциям, парцеллы найдены при раскопках датского города Рибе. На примере Ладоги и Рибе раскрывается практика властителей городов, привлекавших в состав их жителей самодеятельное население и наделявших его определенными по размеру, регламентированными участками. В Старой Ладоге сохранилась Варяжская улица, по всей видимости, восходящая ко временам IX-X вв. В тот период Ладога входила в состав владений представителей великокняжеского дома.

Начиная с 860-х гг. фиксируется регулярное, резко возросшее по сравнению с предшествующим временем, поступление восточных монет в Скандинавию. Данное наблюдение, очевидно, свидетельствует в пользу того, что первые династы создали для восточной торговли, которая проходила через Ладогу, особо благоприятные условия.

Столичные функции варяжской Ладоги были унаследованы от предшествующего периода, который реконструируется по Иоакимовской летописи, сохраненной в "Истории" В.Н.Татищева. В названной летописи упомянута резиренция местной славянской княжеской династии, обозначенная как "великий город". В.Н.Татищев отождествил "великий грод" с доваряжской Ладогой. Это предположение подтверждают данные археологии о существовании Ладоги начиная с середины VIII в. в качестве межплеменного торгового центра — лидера своего территориального округа, точнее сказать, региона.

д.и.н. Е.Н.Носов, С.-Петербург

РАННЕГОРОДСКИЕ ЦЕНТРЫ ПОВОЛХОВЬЯ: ПРОБЛЕМЫ ВОЗНИКНОВЕНИЯ И СООТНОШЕНИЯ

Городских поселений IX в. в центральных районах складывавшейся Новгородской земли всего два — Ладога и Новгород. Они явственно выделяются на общем географическом фоне Восточной Европы и, замыкая низовья и верховья одной и той же реки — Волхова, несомненно перекликались в своем значении, а их отличия также несомненно были вызваны принципиальными причинами. Изначальной посылкой для рассуждения о судьбах этих центров является то, что хронологически Ладога предшествовала Новгороду, но центром земли и государства в X в., когда об этом можно говорить без натяжек и сомнений, стал именно Новгород.

Касаясь древнейшего прошлого Поволховья и Приильменья, надо отметить, что в последней четверти I тыс. н.э. два крупных процесса определили ход истории в регионе. Во-первых, славянская колонизация земель, прежде занятых финно-язычным населением, а, во-вторых, формирование балтийско-волжского торгового пути, соединившего страны Исламского Востока, Восточную Европу и регион Балтики, по которому с юга злынул поток куфических монет, а с севера началось проникновение скандинавов. Оба фактора оказали существенное влияние на социально-экономическое развитие района, формирование первых городских центров, типы поселений, характер размещения населения и направление его основных занятий.

Древнейшим торгово-ремесленным, городским центром на севере Руси является Ладога. Она была основана в середине VIII в. на самой северной окраине славянского мира, в двух сотнях километрах от коренной территории славян у озера Ильмень. На запад от нее тогда тянулись сплошные незаселенные болотистые леса, а на восток лишь далеко на р.Сяси начинались районы расселения финно-язычных племен. В отличие от ильменского Поозерья с его плодородными почвами и широкими поймами р.Веряжи и оз.Ильмень, в отличие от разработанных долин крупных рек Приильменья — Ловати, Полы, Мсты, никаких особых преимуществ для развития сельскохозяйственной деятельности низовья Волхова не давали. В окрестностях Ладоги не было плотного скопления сельских поселений и она не являлась центром аграрного района, обеспечивавшим и определявшим ее благосостояние.

Известные поселки обнаружены лишь непосредственно вдоль Волхова и явно ощущается тяготение и приуроченность основных из них к наиболее сложным участкам водной артерии. В первую группу входит непосредственно сама Ладога и ее ближайшее окружение, вторая — расположена в 9 км выше по течению от нее у опаснейших гостинопольскаих порогов, третья в 30 км выше последних, у пчевских порогов. В каждой группе имелись укрепленные поселения, что знаменательно, поскольку городища этого времени в Приильменье и в Приладожье единичны. Преодоление порогов требовало особых навыков и дополнительных усилий десятков людей. Поселения у порогов должны были обеспечивать проводку через них судов, охрану грузов и необходимый контроль. Таким образом, ладожский поселок был не единственным в нижней части р.Волхова, но также ясно, что имеющаяся картина говорит о приречной агломерации, а не о группировках населения в местах наиболее удобных для земледелия и скотоводства. Главным было обслуживание пути, а на втором плане аграрно-хозяйственная деятельность.

В своей основе стремительное возвышение Ладоги во второй половине VIII-IX вв. было вызвано ее посреднической ролью в восточной торговле и деятельностью, связанной с обслуживанием пути. Ладога была воротами на Балтику, если смотреть с юга, и она же была началом пути с севера вглубь континента, пунктом, где кончались традиции морского судоходства и начиналось движение по рекам через волоки и пороги, что требовало совсем иных навыков. Экономика Ладоги была ориентирована на внешние связи. Расположение Ладоги в месте встречи двух миров — мира балтийских культур и мира культур континентальных определили разноэтничность населения поселка, многокомпонентность его материальной культуры, сложное переплетение различных традиций.

Однако, при всем своем значении, город в низовьях Волхова не мог стать подлинным центром государства Северной Руси. Как ни значительна была роль варягов в ее истории, создание государства не сводится лишь к деятельности пришедших воинов или основанию далеких заморских колоний. В основе раннегосударственных образований лежали определенные этнические территории, поскольку государство, как структура организации дифференцированного общества, не привносится извне и не есть сеть, наброшенная на разнородную основу. Центром государства становится пункт консолидации определенной заселенной территории, где концентрируется местная администрация, куда стекается дань и откуда осуществляется общее управление районом. В данном случае мы говорим о славянском государстве, т.е. о славянской территориальной группировке. Сейчас нет материалов подтверждающих формирование подобной группировки вокруг Ладоги. Ладога была лишена достаточной земледельческой округи и оторвана от основного массива заселенных славянских территорий. Частые утверждения в научной литературе последних лет о роли Ладоги, как столице Северной Руси не имеют, на мой взгляд, необходимых обоснований. Ладога несомненно одно из древнейших городских поселений на Руси, место кристаллизации новых общественных отношений и связей, однако это центр оторванный от основного славянского мира и венчающий далекую северную оконечность многосложных водных путей пересекавших Восточную Европу. Административные нити управления северным славянским регионом не сходились в Ладоге. Ладога, как в начальный период своей истории, когда была маленьким неукрепленным поселком, так и в зрелом средневековье являлась всегда, в первую очередь, воротами вглубь континента и окном на Балтику.

Центр Северной Руси возник в истоке Волхова, естественном географическом центре славянского расселения. Значительная плотность населения в Поозерье и к юго-западу от оз.Ильмень, разветвленная речная сеть охватывавшая обширные территории освоенные славянами, создавали наилучшие возможности для административного управления всей землей и сбором дани. Кроме того, схождение здесь торговых путей также включало район истока Волхова в международную торговлю и способствовало его экономическому росту. В IX в. центром государственности на севере Руси являлось Городище (Рюриково городище) — древнейший Новый город русских летописей.

С.Л.Кузьмин, С.-Петербург

НАЧАЛЬНЫЙ ЭТАП ИСТОРИИ ЛАДОГИ

1.1. Старая Ладога остается одним из ключевых памятников в изучении процесса градообразования на Руси и Балтике. Вряд ли стоит сомневаться, что Ладога VIII-IX вв. не была рядовым аграрным поселением, плавно эволюционировавшим в древнерусский город, как виделось исследователям середины века. Однако, восторженные оценки начальной Ладоги как "международной пристани", "организатора и важнейшего пункта караванной и местной торговли", имевшей эти функции с момента возникновения, требуют критического пересмотра, поскольку основаны на суммарном анализе ладожских древностей горизонта Е, не расчлененных во времени.

1.2. Изучение древнейшей части Старой Ладоги — т.н. Земляного городища, ведется в течение всего нашего столетия. Раскопками Н.И.Репникова, В.И.Равдоникаса, Е.А.Рябинина и А.Н.Кирпичникова вскрыта значительная (до 50%) площадь этого памятника. Нижние его горизонты прекрасно сохранились и, к настоящему времени усилиями многих исследователей (О.И.Давидан, Е.А.Рябинин, Н.Б.Черных, С.Л.Кузьмин, А.Д.Мачинская), расчленены на яруса синхронной застройки и дендродатированы.

2.1. Для адекватного понимания характера ладожского поселения в первые десятилетия его существования (750-770-е гг.) необходимо решение вопросов: в каких топографических условиях оно возникло, каковы масштабы поселения в это время и была ли социальная и демографическая ситуация на нем преемственна или резко менялась.

2.2. Топография начального ладожского поселения в районе Земляного городища отлична от древнерусских и североевропейских поселений эпохи викингов. Поселение возникло на одном из естественных всхолмлений при впадении р.Ладожки в Волхов. С большой долей вероятности реконструируются древние водотоки, окружавшие его. Характерными чертами Ладоги этого периода были предельно малые размеры (не более 0,6-0,7 га площади, менее десятка домов и до сотни жителей), закрытая акватория, кольцевая или полукольцевая планировка, отсутствие обособленных жилищно-хозяйственных комплексов, ограниченная естественными условиями зона застройки. Рассматривать Ладогу 3-й четверти VIII в. как некий значительный центр нет никаких оснований.

2.3. К рассматриваемому времени относятся I и II яруса Земляного городища. I ярус (750-760-е гг.) характеризуется "большими" домами с очагом в центре, предметами североевропейского круга древностей и кузнечно-ювелирной мастерской и несомненно связан с продвижением на восток групп скандинавов в довикингский период. Есть все основания считать: I ярус застройки прекращает существование на рубеже 760-770-х гг., вероятно, в результате военного столкновения. Кардинальная смена населения поселка документирована неизъятием "клада" инструментов, сооружением на месте кузницы постройки иного типа и распространением принципиально иной домостроительной традиции, для которой характерна развитая техника сруба. С застройкой II яруса связываются находки древностей севера лесной зоны Восточной Европы второй половины I тысячелетия н.э.

3.1. Древнейшее поселение на Староладожском Земляном городище возникает как один из крайних пунктов продвижения скандинавов на восток до начала эпохи викингов и формирования системы трансевразийских коммуникаций между регионом Балтики и странами Халифата. Возникновение "стационарного" скандинавского поселения в Поволховье определяет верхнюю хронологическую границу устойчивых контактов норманнов с населением Северо-Запада. Какое-то значение для направления этого движения могли иметь связи между Скандинавией и Прикамьем, прослеживающиеся с глубокой древности. Жизнь скандинавской колонии обрывается в результате продвижения на север носителей культурных восточноевропейских традиций — славян или приведенных ими в движение аборигенов.

3.2. В первые десятилетия своего существования Ладога не была и не могла быть специализированным торгово-ремесленным центром. Условия ее эволюции в таковой появляются лишь к концу VIII в. (III ярус, около 780 — около 810 гг.), но в силу ряда исторических обстоятельств эта возможность была в полной мере реализована лишь во второй половине IX в.

д.и.н. С.И.Кочкуркина, Петрозаводск

СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ ПРИЛАДОЖЬЕ И СКАНДИНАВЫ

В древностях Северо-Западного Приладожья I — начала II тыс. имеются могильные сооружения и случайные находки, связанные со скандинавским кругом культур. Наиболее ранние из них — трупосожжения Тютярсаари, Нукутталахти (VI в.), Эссаари, Лопотти, Хелюля, Паасо (X в.). Отдельные предметы скандинавского происхождения встречены при раскопках Тиверска, а также в ряде мест Карельского перешейка. Торгово-культурное влияние Скандинавии прослеживается также в древнекарельском ювелирном ремесле XII-XIV вв.: серебряные плетеные из нескольких проволочек цепочки с полыми звериными головками на концах, серебряные шарообразные и биконические бусы, некоторые типы пластинчатых подвесок и круглых выпуклых фибул, другие изделия.

Археологические материалы свидетельствуют не только о влиянии североевропейской культуры на культуру местного населения, но и о присутствии скандинавов в Северо-Западном Приладожье. Они хорошо согласуются с древнескандинавскими и русскими письменными источниками, по которым можно судить об интенсивности скандинаво-карельско-русских отношений на протяжении нескольких веков — от первых грабительских походов до целенаправленных военных действий, от сооружения Выборга (1293 г.) и Ореховецкого мирного договора (1323 г.) до Столбовского мира (1617 г.).

Естественен вопрос: в какой степени выявленное по археологическим и письменным источникам присутствие скандинавов или элементов их культуры в Северо-Западном Приладожье выразилось в топонимии края?

Карельская топонимия давно стала объектом исследования финляндских специалистов. Огромную работу по сбору названий в Северо-Западном Приладожье осуществил В.Ниссиля. На осноове огромной коллекции карельских топонимов (325000 единиц), хранящихся в Топонимическом архиве Финляндии, им создан обобщающий труд (Suomen karjalan nimistц, 1975), в котором основной фон топонимии Северо-Западного Приладожья охарактеризован как финско-карельский. Представлены также саамские и славянские топонимы. Кроме того, выделены римско-католические, нижненемецкие и скандинавские.

В.Ниссиля полагает, что шведскими мореходами и рыбаками даны названия островкам, скальным выступам, отмелям, мысам, заливам в акватории Финского залива. Позднее они вошли в обиход финского населения и получили финскую фонетику (напр. helli, швед. hд ll "плита"; holma, holmi, швед. holme "островок"). Такие названия, как Tamma-Karjala, Кобылицкая корела русских летописей (1338 г.), по мнению исследователя, происходят от шведского аппелятива tam "прирученный" (готланд. tamhд st, tamruss). Древнескандинавскими названиями являются Viipuri, швед. Viborg (древнешвед. vi "святой", borg "древняя крепость"), Bjц rkц , имеющее фризские корни, Vatnuori, Vatikivi (сканд. vattu "вода", nor "узкий залив", финское kivi "камень"), Kivennapa (сканд. kivo nд b "бревенчатое укрепление") и т.д. В.Ниссиля предполагает, что от скандинавского имени Dir (Dyri, Diuri, Tiuri, Turi) происходят довольно часто встречающиеся на Карельском перешейке названия деревень, островов, порогов, мысов: Tiuri, Tiurinniemi, Tiurinsaari, Tiurula, Tiurinkoski, Tiurinlinna и другие. В том же ареале встечены Torisar, Torisari, Tеrinsari, в основе которых — искаженное переписчиком скандинавское Thore.

После сооружения Выборга шведское влияние отразилось во многих направлениях. Собственные шведские имена дали основу фамилиям: Torkel-Torkkeli, Sune-Suni, Hakon- Haakana, Halvard-Halvarinen, Ivar-Iivari, которые распространились на широком пространстве Северо-Западного Приладожья, как и фамилия Rд nti (швед. Frд nde). В топонимической номенклатуре окрестностей Выборга отмечено шведское svenske, финское подражание vд nskд . В городах Карельского перешейка со второй половины 1500 гг. часты шведского происхождения названия профессий и сословий, которые писцы перевели финскими (напр. kiiveri<gеstgivare "хозяин постоялого двора"; leikari<lekare "музыкант"). Выявлены слова, отражающие физические особенности человека, не имеющие соответствия в финском: Dц ffц e (глухой),Lille (маленький), Liitti (небольшой).

В целом же скандинавские наименования, за редким исключением, представлены в названиях отдельных домов, поселений, ряда небольших объектов, фамилий и поэтому не могут считаться первичными. Скандинавы появились в Северо-Западном Приладожье тогда, когда оно уже было заселено прибалтийско-финским населением. Увеличение шведских наименований и их территориальное расширение связано с известными историческими событиями XIII-XVII вв.

д.и.н. Г.С.Лебедев, С.-Петербург

ТРИДЦАТИЛЕТИЕ "ВАРАНГИКИ" 1965-1970 гг.

Современный этап изучения "варяжской проблемы" в России открывается выходом в свет книги И.П.Шаскольского "Норманская теория в современной буржуазной науке" (Л., 1965) и состоявшейся вскоре дискуссией на истфаке Ленинградского университета. Основные выводы и перспективы, определившиеся в этой дискуссии, излагались в статье Л.С.Клейна, Г.С.Лебедева, В.А.Назаренко, опубликованной в сборнике "Исторические связи Скандинавии и России IX-XX вв.", также под редакцией И.П.Шаскольского (1970). Одновременно программная статья В.Т.Пашуто появилась в "Скандинавском сборнике" (XV, 1970), который с этого времени стал основным изданием, а "скандинавские конференции" (1971-1997), основной ареной обсуждения хода исследования проблемы.

Симпозиум в Орхусе (Дания) "Varangian problems" (1968) состоялся в отсутствие советских участников Д.С.Лихачева, О.И.Давидан, А.Н.Кирпичникова и др., однако их доклады были опубликованы вместе с остальными материалами (1970) и стали основою дальнейшей работы. Перспектива ее определялась как полная публикация и статистическая обработка вещей и комплексов (скандинавской типологической принадлежности артефактов и признаков ритуала, равно как "гибридных" и местных), выделение серий вещей и комплексов, датировка и разработка хронологии, этно-социальная атрибуция серий, прежде всего в крупных раннегородских и дружинных центрах.

Решение этих задач началось с согласованных Д.А.Авдусиным и И.И.Ляпушкиным параллельных исследований Гнездовского курганного могильника и поселения (1967-1968). Вслед за этим были возобновлены археологические работы в Старой Ладоге (Г.Ф.Корзухина, О.И.Давидан — 1968 г., затем В.А.Назаренко, В.П.Петренко — с 1970 г., Е.А.Рябинин, А.Н.Кирпичников — с 1972 г.), а в середине 1970-х гг. начались раскопки на Рюриковом городище в Новгороде (Е.Н.Носов, 1975-1990). На основе методики изучения Гнездова, с 1973 г. И.В.Дубов начал изучение Тимерева и других поселений Ярославского Поволжья (наряду с курганами). Таким образом, "ключевые" памятники проблематики вовлекались в исследование единовременно, и во взаимосвязи с другими раннегородскими центрами Северной Руси: Изборск, а затем Псков с памятниками округи (В.В.Седов, В.Д. и С.В.Белецкие, К.М.Плоткин, И.К.Лабутина), Ростов и Сарское городище (А.Е.Леонтьев), Суздаль (М.В.Седова) и др. Все более устойчивый фон этих исследований составляли новые раскопки курганов Приладожья (В.А.Назаренко, С.И.Кочкуркина), Ижорского плато (Е.А.Рябинин), изучение Владимирских курганов (В.А.Лапшин) равно как сельских памятников (городищ и селищ, курганных групп) Северо-Запада (Г.С.Лебедев, В.Я.Конецкий, Н.И.Платонова, А.А.Александров, в 1980-х гг. А.А.Башенькин, Н.А.Макаров, позднее С.Л.Кузьмин, А.Д.Мачинская, О.И.Богуславский, Н.В.Лопатин и др.).

Новый фонд источников позволил получить новые выводы, прежде всего в отношении раннегородских центров Древней Руси. Сопоставление "Гнездова и Бирки" в контексте общесеверного и древнерусского урбанизма (Булкин, Лебедев 1974) внесло новые компоненты (vic-structure, "вики", ОТРП) в представление о процессе урбанизации (Алексеев 1980, Куза 1985), раскрывая возможности структурного изучения генезиса древнерусской культуры (Лебедев 1981).

Обобщение этих представлений раскрывало место и значение Северной Руси как важной составляющей общерусских и североевропейских процессов (Кирпичников, Дубов, Лебедев), что позволило определить ее в итоге как особую историко-географическую реальность, "Русь Рюрика" (Лебедев 1993).

Структурное упорядочение данных о памятниках славяно-русской археологии, выявление новых групп источников — граффити на монетах и др. (Дубов, Добровольский, Кузьменко, Фомин и др.) и освоение археологических культурно-исторических материалов Скандинавии "эпохи викингов" (Лебедев, Петрухин) шло параллельно с начатой по инициативе В.Т.Пашуто систематичной публикацией основных иноземных письменных памятников. Она началась с переиздания полной "Россики" Е.А.Рыдзевской (1978), продолженной публикациями скандинавских текстов (Мельникова, Джаксон, Глазырина) и комментированным изданием Константина Багрянородного (Мельникова, Петрухин). В последние годы к интерпретации древнесеверных текстов обратились и петербургские исследователи (Мачинский, Панкратова). Реконструкция, на основе этих текстов адекватной раннесредневековой "картины мира" (Мачинский 1984, Лебедев 1985, Мельникова 1986, Джаксон 1993, Stang 1996) позволяла перейти к целенаправленному изучению крупных историко-географических реалий: таких как Путь из Варяг в Греки, где работы, начатые в 1966 г. продолжила в 1985-1995 гг. экспедиция "Нево" (Лебедев, Жвиташвили), и Великий Волжский путь (Дубов, 1992).

Середина 1980-х гг. отмечена первыми обобщениями по "варяжской проблеме", от комментированного переиздания классической работы "Русь и норманны" Х.Ловмяньского (1985) к формулировке представления о мультикультурной и полиэтничной "Балтийской цивилизации раннего средневековья", типологии и динамике развития раннегородских центров североевропейского урбанизма ("Славяне и скандинавы" 1986).

Практически общепризнанной стала разработанная при подготовке этих исследований историко-культурная хронология русско-скандинавских отношений середины VIII — середины XIII вв., дифференцированная по генерационным этапам, протяженностью 30-50 лет. (Ср. Кирпичников, Дубов, Лебедев — Мельникова, Петрухин, Пушкина). Археологический эквивалент этой хронологии, однако, еще не создан (его основания закладываются в новгородских разработках Ю.М.Лесмана).

Социо-этнологическая интерпретация археологических (погребальных) комплексов для более или менее выявленных серий из древнерусских памятников предложена только в исследованиях норвежского археолога А.Стальсберг. Международное русско-скандинавское сотрудничество длительное время этими исследованиями и ограничивалось, хотя постепенно, после выставки шведских археологических материалов "Сокровища викингов" (Гос. Эрмитаж, 1979-1980) создавались реализованные с рубежа 1980-х — 1990-х гг. предпосылки совместных исследований (обмен участниками раскопок Бирки, Гнездова, Ладоги и др., секции международных конгрессов, экспозиции в Дании, Норвегии, Швеции и России).

1990-е гг. отмечены вовлечением в исследовательский процесс новых научных центров, возникающих на базе Остзейской Академии (Любек, Германия) или Морского музея (Гданьск, Польша), активизацией интербалтийских связей (сессия Европейской Ассоциации археологов, 1996, Рига) при известной стагнации традиционных североевропейских центров и сложностях постсоветской интеграции научных институтов стран СНГ, возобновляющейся лишь в самое последнее время (VI MKCA в Новгороде, 1996).

VARANGICA минувшего тридцатилетия сопровождалась, конечно, дискуссиями по этноисторической проблематике, в рамках как традиционного (А.В.Арциховский, Б.А.Рыбаков) так и "неонорманистского/антинорманистского" подходов (А.Г.Кузьмин); исчерпанность обоих, впрочем, убедительно была показана на одной из "Скандинавских конференций" И.П.Шаскольским (1986), а в культурно-исторической атрибуции Древней Руси утвердилась введенная акад. Д.С.Лихачевым характеристика "Скандовизантия" (1992). Это свидетельствует об успешном, в общем, решении ряда исследовательских задач, поставленных в середине 1960-х — начале 1970-х гг. В то же время, исходные из них остались нерешенными: ни полная публикация, ни статистическая обработка артефактов и комплексов археологического фонда.

VARANGICA на очередном этапе требует, очевидно, возвращения к взаимосвязанному решению этих исследовательских задач, возможному в условиях развивающегося международного научного сотрудничества как одна из программ типа Программ ЮНЕСКО "Великий шелковый путь", Vikings Network, "Городская археология Ганзейского пространства" (Ostsee-Akademie) и т.п. Очевидно, она должна включать необходимые последовательные этапы:

V-I: каталогизация вещей ("Скандинавские вещи в памятниках Восточной Европы")

V-II: каталогизация комплексов ("Скандинавские комплексы в памятниках Восточной Европы")

V-III: топохронология вещей и комплексов.

VARANGICA как международная исследовательская программа в этом случае требует нового уровня взаимодействия и координации научных центров, и первые шаги к такой координации, как и тридцать лет назад, могут быть сделаны на очередной Скандинавской конференции.

к.и.н. Т.А.Пушкина, Москва

СКАНДИНАВСКИЕ НАХОДКИ С ТЕРРИТОРИИ ДРЕВНЕЙ РУСИ (обзор и топография)

Среди бесчисленного археологического материала Восточной Европы имеется некоторое количество предметов, которые своей формой, орнаментацией, иногда и технологией заметно отличаются от балтских, финских или славянских древностей конца I тыс. н.э. и не имеют прототипов в местных культурах. Речь идет о находках, принадлежащих нескольким функциональным группам вещей: вооружению, снаряжению всадника и верхового коня, украшениям и деталям костюма, предметам языческих культов, предметам быта, орудиям и инструментам. Если некоторые типы вооружения или деталей костюма могут считаться импортом, то специфические формы культовых предметов, связанные с особенностями языческих верований, так же как украшения или бытовые предметы и орудия труда, обусловленные этнографическими особенностями, рассматриваются как доказательства пребывания их носителей на данной территории.

Появление скандинавов на территории Восточной Европы происходит еще до периода викингов (конец VIII — середина XI вв.) — известны отдельные находки так называемого скандинавского импорта вендельского периода (VI — начало VIII вв.) из могильников Литвы, Латвии и Эстонии. Однако, наиболее раннее письменное свидетельство относится уже к середине IX в.

Первые письменные сообщения о скандинавах во внутренних районах Восточной Европы также относятся к IX в. Далее на протяжении X — первой половины XI вв. о них неоднократно сообщают древнерусские и византийские источники.

Скандинавские находки с территории Руси достаточно разнообразны и многочисленны. Более 1200 предметов вооружения, украшений, амулетов и предметов быта, а также орудий труда и инструментов VIII-XI вв. происходит примерно из 70 пунктов, разбросанных на огромном пространстве от Ладожского озера до нижнего Днепра (Днепровские пороги) и от Минска до Прикамья. Кроме того, известно около 100 находок граффити в виде отдельных рунических знаков, надписей или магических фигур.

Большая часть находок происходит из погребений конца IX-X вв. Поселения этого времени известны меньше и меньше исследованы. Незначительное число находок связано с 22 древнерусскими кладами.

Наиболее ранние скандинавские находки происходят из нижних напластований Старой Ладоги, датированных серединой VIII-IX вв. Наиболее поздние — из культурного слоя Новгорода и Суздаля, к ним же относится и рунический камень с о.Березань. Отдельные предметы скандинавского происхождения встречены в переотложенных слоях XII в. и нескольких кладах, относимых к концу XII — тридцатым гг. XIII в.

Основная часть скандинавских вещей найдена в районе нижнего и верхнего Волхова (Старая Ладога и Рюриково Городище), на территории юго-восточного Приладожья, на верхней Волге под Ярославлем (Тимерево) и на верхнем Днепре (Гнездово). Затем по количеству находок следует Среднее Поднепровье (Шестовица и Киев) и район Владимирских курганов. Небольшое количество находок связано с Новгородом, Псковом и их окрестностями, районом Белоозера, междуречьем Западной Двины и Днепра и некоторыми другими местностями. Карта очень хорошо показывает, что большинство находок связано с пунктами, расположенными на основных водных магистралях или вблизи них.

Наиболее ранние археологические следы скандинавов происходят из низовий Невы и Поволховья, где они подкрепляются дендродатами Старой Ладоги и Рюрикова Городища. Ранним скандинавским материалам Старой Ладоги соответствуют погребения в уроч. Плакун.

К востоку от Старой Ладоги на территории юго-восточного Приладожья предметы скандинавского происхождения найдены примерно в 23 пунктах, расположенных по берегам небольших рек, но только в двух случаях можно говорить о конце IX в. Отдельные вещи и скандинавские погребения этого же времени встречены еще дальше на восток — на территории Ярославского Поволжья. Прежде всего, это материалы Тимеревского комплекса.

Следующий район, с которым связано очевидное появление скандинавов в IX в. — это верховья Западной Двины и междуречье Двины и Днепра. Однако, здесь места находок отмечают скорее некую цепочку, а не скопления, как в низовьях и верхнем течении Волхова. В Смоленском Поднепровье два пункта дают основную массу находок скандинавских вещей — это Новоселки и Гнездово, но подавляющее большинство из них связано с комплексами X в. Южнее Гнездова в Поднепровье находки скандинавских комплексов или отдельных вещей IX в. отсутствуют.

Совершенно очевидно, что немногочисленные находки раннего периода происходят в основном с памятников, связанных с северным отрезком Волховско-Днепровского пути и начальным, и конечным (в пределах Древней Руси) отрезками Волжско-Балтийского.

Находки X в. гораздо разнообразнее, многочисленнее и распространены шире. Теперь они известны не только в уже названных пунктах — появляется целый ряд новых названий. Важной особенностью топографии мест находок является большая их распыленность (более 20 пунктов по малым речкам юго-восточного Приладожья и около 10 на территории так называемых Владимирских курганов) при сохранении таких зон концентрации, как Старая Ладога, Рюриково Городище и образовании новых — Гнездова, Тимерева и Шестовицы.

Находок XI в. немного и топография их основной массы своеобразна — это Новгород и его ближайшие окрестности, Псковская земля, Суздаль и сельские памятники Вологодчины. Отдельные находки скандинавских украшений известны в более поздних кладах, которые происходят в большинстве своем с территории Киева.

Состав предметов скандинавского происхождения, найденных на территории Древней Руси, их топография и хронология позволяют в очередной раз говорить о динамике разнохарактерных русско-скандинавских связях в период формирования Древнерусского государства.

д.и.н. М.В.Седова, Москва

СКАНДИНАВСКИЕ ДРЕВНОСТИ СУЗДАЛЯ И ЕГО ОКРУГИ

В древнескандинавской письменности Суздаль (Surdalar) упоминается шесть раз, причем в исландском географическом сочинении "Какие земли лежат в мире" (список которого относится, возможно, в XI в.) он перечисляется среди восьми древнейших городов Руси, наряду с Муромом и Ростовом.

Присутствие скандинавского этнического компонента улавливается по курганным находкам ближайшей суздальской округи (курганы с трупосожжением у с.Васильки, Весь, Гнездилово, Сельцо). Так, в курганах у с.Васильки (Васильково) в раскопках А.С.Уварова обнаружены скорлупообразные женские фибулы, датирующиеся от начала X в. до начала XI в. Там же найдены такие скандинавские предметы как круглые фибулы, привеска с изображением Одина с воронами, ажурные привески со свернутым зверем и перевитыми змеями, глиняные кольца, глиняные лапы, железные кольца ("змейки"), свернутые из стержней и др. Боевые топоры-чеканы, стрелы и поясные наборы указывают на воинский характер мужских захоронений.

Другим пунктом, где встречены скандинавские предметы, является с.Весь. Здесь встречены скорлупообразные фибулы второй четверти X в., а также плетеная ажурная шейная гривна, бронзовая змейка, привески и другие предметы X-XI вв., имеющие северные аналогии.

Третий пункт — Гнездилово, где в курганах найдены предметы, характерные для дружинной культуры X-XI вв. (сканно-зерненые привески, золотая серьга и др.).

Около всех трех вышеперечисленных курганных групп экспедицией Института археологии РАН исследованы крупные (площадью 3-4 га) открытые поседения, синхронные курганам. На поселениях также найдены скандинавские предметы: односторонние наборные расчески и серебрянная привеска (Гнездилово), янтарная и железная привески в виде молоточков Тора, проколка костяная с изображением меча, наборные расчески (Весь). Эти находки указывают на то, что в составе жителей поселений были выходцы из северных скандинавских стран.

Исследовался также комплекс селище-курганы у с.Новоселки (Новоселка Нерльская). Тут обнаружены такие предметы дружинной культуры как боевой топор-чекан, сканно-зерненая подвеска гнездовского типа, однобусинная золоченая серьга, торговый инвентарь.

Все исследованные пункты, возникшие в X в. и на рубеже X-XI вв. отстоят от Суздаля на 5-15 км и расположены на границах будущего ядра "Суздальской земли", а позднее суздальского удельного княжества и суздальской волости. Так, Новоселки вместе с Кидекшой как бы запирают проход к Суздалю с востока из р.Нерль, находясь в устье р.Каменки; Васильки находятся на юго-восточной границе, на р.Нерль; Весь — на северной, на р.Ирмесь.

Для понимания роли этих поселений интерес представляет летописный текст 1096 г., в котором сказано, что князь Мстислав, сидя в Суздале, "распусти дружину по селам..." По-видимому, селами этими являлись вышеперечисленные селища. Дружинники, среди которых были и скандинавы, получали эти села во временное владение — "кормление". Скандинавская дружинная верхушка получала и в вотчинное владение земли в Суздальской земле. Об этом свидетельствуют названия двух сел. Шимоново в Александровском районе Владимировской обл., видимо, принадлежавшие некогда боярину Шимону Африкановичу — выходцу из Скандинавии, прибывшему на службу к Ярославу Мудрому. Ярослав отдал его в качестве воеводы своему сыну Всеволоду, а затем Владимиру Мономаху, и Шимон основал династию ростово-суздальских тысяцких. Его потомку Мине Ивановичу — жениху св.Евфросиньи суздальской принадлежало селище Мининское, известное по "данной" грамоте черницы Марины начала XV в. и открытое археологически.

В самом Суздале исследованы две усадьбы богатых дружинников XI в. В материалах усадеб ярко прослеживаются скандинавские черты. В первую очередь это относится к находке литейной формы с рунической надписью: "этот Олафов" и изображением бога Одина с воронами. Кроме того прослежены северные черты в деталях домостроительства и обнаружены многочисленные скандинавские предметы: наконечники стрел, рукоятка боевого ножа с головой дракона, большепетельный ключ, привеска со сплетенными птицами, фрагменты накладок с изображением хищных птиц, клад из трех золотых браслетов готландского типа и др. Датируют усадьбы находки серебряных монет-денариев 1031-1051 гг. и 1054-1076 гг. По-видимому, усадьбы принадлежали дружинникам Шимона, одного из которых звали Олаф. Погибли усадьбы во время пожара 1096 г., отмеченного летописью.

Таким образом, в Суздале фиксируется финальный этап русско-скандинавских отношений, когда на смену наемничеству приходят политические и матриманиальные связи, и скандинавская верхушка растворяется в славянской среде.

к.и.н. Ю.М.Лесман, С.-Петербург
О.М.Олейников
, Тверь

КВАЗИКАМЕРНОЕ ПОГРЕБЕНИЕ В МОГИЛЬНИКЕ СТРУЙСКОЕ НА ВЕРХНЕЙ ВОЛГЕ
И ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ ДРЕВНЕРУССКИХ СИДЯЧИХ ПОГРЕБЕНИЙ

В последние десятилетия традиция захоронения умерших в сидячем положении несколько раз привлекала внимание исследователей (В.В.Седов, Ю.М.Лесман). Был предпринят анализ ее хронологии и динамики распространения, однако, истоки оставались неясными. Отсутствие типологической и географической связи между продолжающими скандинавскую погребальную традицию эпохи викингов сидячими погребениями в камерах так называемых "дружинных" могильников (Киев, Шестовицы) и рядовыми собственно древнерусскими курганами и жальниками XI-XV вв. толкало на поиски гипотетических истоков в кремациях восточных районов Новгородской земли. Раскопки 1987 г. Калининской археологической экспедицией могильника близ д.Струйское (Ржевский р-н Тверской обл.), по-видимому, сделали такие поиски излишними.

Погребение в сидячем положении открыто в кургане 3. Основные этапы сооружения кургана: 1) первоначальная насыпь (высота ок. 0,8 м) перекрывала ссыпанные в небольшую материковую ямку остатки кремации; 2) в юго-восточную часть насыпи впущена яма 2,3 Ч 1 м., в которой совершено ориентированное головой на юго-запад безинвентарное погребение; 3) совершено погребение с северо-западной стороны насыпи, курган досыпан, приобретя овальную форму (7,5 Ч 10 м) и высоту не менее 1,2 м; 4) в центре насыпи выкопана ориентированная вдоль оси ЗЮЗ — ВСВ яма 3,4 Ч 3 м, с несколько более углубленной центральной частью, врезающейся в погребенный дерн (или нижнюю часть насыпи). При этом и кости, и украшения погребения третьего этапа выброшены на поверхность первоначальной насыпи, а в центре просторной могилы посажен лицом на ВСВ покойник. Стратиграфия позволяет предполагать, что могила имела укрепленные стенки и перекрытие (край могилы местами читается не только в насыпи 1-3 этапов, но и в грунте подсыпки четвертого этапа; нижняя часть ямы заполнилась скорее всего рухнувшим перекрытием, от которого сохранились лишь аморфные органические включения, в то время как верхняя часть ямы заплыла грунтом со стенок и засыпана после проседания могилы). На четвертом этапе, после досыпки насыпи, высота кургана увеличилась, так что после оплывания насыпи равняется 1,6 м. Погребение четвертого этапа, несмотря на отсутствие непосредственных следов крепежа стенок и перекрытия могилы (органика сохраняется очень плохо), может рассматриваться как камерное или, если быть осторожнее, квазикамерное. Инвентарь этого мужского (? — антропологические определения из-за плохой сохранности костей не производились) погребения небогат (двучастная лировидная пряжка, пара круглопроволочных поясных колец, нож IV группы по Р.С.Миносяну, в ногах круговой горшок) и датируется в рамках всего XI и XII вв. Находки из погребения третьего этапа (бусы: серебро- и золотостеклянные с настоящей золотой фольгой боченковидные с каймой, синие зонная и ягодовидная, фрагмент проволочного колечка с завязанными на двойной узел концами и целое перстнеобразное височное кольцо с S-видным завитком, подражание английскому динарию Этельреда II типа "длинный крест" 997-1003 гг.) не позволяют существенно уточнить его дату, хотя и делают начало XI в. маловероятным для сидячего погребения.

Открытие квазикамерного погребения в Струйском позволяет, хотя пока и предположительно, говорить о преемственности сидячих погребений в камерах X — начала XI вв. и класических древнерусских. С одной стороны, в последние десятилетия открыта серия новых камер с сидячими погребениями X — начала XI вв. (Гнездово, Тимерево, возможно Псков), с другой, Струйское находится как раз в том регионе, где фиксируются наиболее ранние (XI — первая треть XII вв.) сидячие погребения в рядовых древнерусских могильниках (могильники Горки, Сорогожское, Полище — см. Ю.М.Лесман, 1981). Реконструируется общая картина распространения традиции погребать покойников сидя. В X в. эта традиция вместе с варягами проникает из Скандинавии на Русь, где становится одним из вариантов погребального обряда социальной верхушки — собственно "руси" в узком смысле. Камеры в первом приближении отвечают минимальным требованиям христианской обрядности. Социально престижный обряд (камеры, в т.ч. с сидячими погребениями) приносится в сельские районы своего рода "новыми русскими" XI в., они приходят туда в качестве представитедей власти и новых "хозяев жизни" (квазикамера в Струйском разрушает незадолго до этого совершенное захоронение), при этом исполнители обряда подчас лишь приблизительно представляли, как принято хоронить в камерах. В большинстве регионов Руси рассматриваемая традиция остается маргинальной (напр., камера с сидячим погребением раскопана, по-видимому, в могильнике Эсьмоны III, однако сидячие погребения в этом районе немногочисленны), но в восточной части Новгородской земли она становится популярной. С конца XII в. сидячие погребения распространяются как на восток, в Костромское Поволжье, так и, особенно, на северо-запад, где на Ижорском плато представлены более чем полутысячей комплексов. Их распространение маркирует произошедший в XII в. отток населения из восточных районов Новгородской земли. Причины носят комплексный характер: климатический, хозяйственно-экологический (более чем столетняя интенсивная земледельческая эксплуатация долин при невозможности без удобрения навозом освоения малоплодородных песчанных и супесчаных водоразделов), военно-политический (установление границы между Новгородской и Владимирско-Суздальской землями).

Реконструируемое развитие в древнерусской культуре скандинавской по своему происхождению традиции сидячих погребений демонстрирует актуальность анализа роли камерных погребений в формировании обрядности древнерусских курганных могильников XI-XII вв. (например, динамики распространения ямных ингумаций). При этом существенно, что помимо Южной Руси, где значительная серия камер X и XI в. несомненна, камеры или квазикамеры XI или XI-XII вв. выявляются в сельских могильниках не только Поднепровья, но и Северо-Запада (Удрай, Рапти-Наволок, Струйское, Избрижье, Пекуново и др.).

В.Ю.Соболев, С.-Петербург

КАМЕРНОЕ ЗАХОРОНЕНИЕ В МОГИЛЬНИКЕ РАПТИ-НАВОЛОК II В КОНТЕКСТЕ СТАНОВЛЕНИЯ ДРЕВНЕРУССКОГО ПОГРЕБАЛЬНОГО ОБРЯДА

В сезоне 1996 г. археологическая экспедиция Санкт-Петербургского филиала Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия проводила аварийные раскопки курганов в могильнике Рапти-Наволок II, который расположен в пяти километрах от поселка им.Дзержинского Лужского района Ленинградской обл. (бывшая дер.Рапти), справа от лесной дороги в дер.Солнцев Берег, в 100 м от берега Череменецкого озера, в уроч. Боровское Купалище. Некрополь состоял из 20 насыпей, из которых раскопано 13. Под насыпью одного из курганов была открыта редкая для погребальных памятников Северо-Запада Руси конструкция - погребальная камера.

До раскопок насыпь не выделялась среди остальных курганов этой части могильника, она имела высоту около 0,5 м и диаметр 8,5 м. В результате раскопок выяснилось, что изначально насыпь имела овальную, вытянутую длинной осью с востока на запад, форму, размерами 8 Ч 5 м и высотой немногим более полуметра, к которой с юга позднее была сделана присыпка. Эта присыпка и изменила форму кургана на округлую. Под первоначальной насыпью и была расчищена погребальная камера. Она имела прямоугольную форму, ее размеры достигали 4,5 Ч 2,7 м, а глубина около 80 см. Пол камеры был выстелен нетолстыми досками, стены также обшиты деревом. Обшивка стен крепилась вбитыми в дно столбами. Остатки столбов и досок обшивки сохранились вдоль южной, частично западной и северной стенок камеры. Внутри, на какой-то прямоугольный подстилке из органического материала (но не на стружках или соломе; возможно, это был ковер или толстый плащ), ближе к западной стенке камеры лежал мужчина. От костяка погребенного сохранилась лишь шейка правого бедра и неясных очертаний ожелезненный отпечаток на дне. Справа в районе пояса найден железный нож с остатками деревянной рукояти в кожаных ножнах, от которых сохранилась маленькая бронзовая скобочка-наконечник. Вероятно, здесь же находилось и полностью разрушившееся кресало с кусочком кремня. С левой стороны найдена бронзовая лировидная пряжка с остатками кожаного ремня. Под ней сохранились остатки луба, возможно, пояс имел лубяную основу, а сверху был обтянут кожей. Такая конструкция мужских поясов известна, несколько целых и фрагментированных поясов происходят из Прибалтики. В районе правого колена, рукоятью к голове погребенного и лезвием от тела, найден боевой топор. Сверху камера имела перекрытие: два слоя досок или колотых вдоль бревен, уложенных перпендикулярно друг другу.

Камерные погребения X в. достаточно хорошо известны; обычно их связывают с кругом так называемых дружинных древностей.

Археологические исследования, особенно последнего времени, выявили целый пласт камерных захоронений, совершенных уже после принятия христианства и массового перехода населения к обряду трупоположения, однако они не привлекали до сих пор внимания исследователей.

В настоящее время известно около 15 древнерусских камерных погребений в восьми пунктах на территории Северной Руси. Территориально можно выделить два основных района их распространения: восточный — район верхней Волги (Пекуново, Избрижье, Струйское, Березовец) и западный — бассейн Луги, Плюссы и Ловати (Псков, Залахтовье, Рапти-Наволок, Удрай).

Несмотря на довольно значительные конструктивные отличия, все поздние камерные погребения обладают целым рядом общих черт.

Все эти памятники распределены во времени очень компактно, их датировка, по всей видимости, не выходит за пределы XI в.

Среди них нет ни одного захоронения, все погребения одиночные, либо мужские, либо женские.

Набор вещей, встреченный в этих погребениях, также сходен. Для мужчин это оружие, чаще всего топор, кресало с кремнем и поясная пряжка или целый наборный пояс; для женщин — богатый набор украшений.

Развитие камерного обряда погребения в древнерусское время нельзя считать случайным. Если представления о внешнем виде камер разнятся, то воззрения о социальном статусе "заслуживающих" погребения в камерах — больших могильных ямах, имеющих деревянную обшивку стенок и перекрытие — очень четкие. Все камеры исследованы в могильниках, связанных с местными центрами и логично предположить их связь с формирующейся местной древнерусской элитой и местной княжеской администрацией (тиуны, старосты?).

д.и.н. И.В.Дубов, С.-Петербург

О БИКОНИЧЕСКИХ ПРОВОЛОЧНЫХ БУСАХ СЕВЕРНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ

1. На территории Скандинавии и Древней Руси известны находки биконических серебряных и бронзовых бус или пронизок, изготовленных из рубчатой проволоки. Они найдены в погребальных комплексах могильника Бирки, на островах Эланд, Адельзе, Аландских островах (Кварн-бакен), в кургане могильника в урочище Плакун близ Ладоги, Белоозере, Тимеревском некрополе в Ярославском Поволжье, Шестовицком могильнике близ Чернигова, Гнездовском кладе 1868 г.

2. Существенным является вопрос о датировке собственно этих бус, а также комплексов, где они найдены. В Скандинавии, в тех случаях, когда комплексы с бусами из серебряной проволоки поддаются датировке, они всегда относятся только к IX в. На территории Древней Руси полными аналогиями можно считать лишь бусы из кургана 7 могильника в уроч. Плакун близ Ладоги, а также из погребения в кургане 95 Тимеревского могильника. Находки в кургане на Плакуне не только фризского кувшина IX в., но и бус того же времени, делают датировку его достаточно четкой и устойчивой: курган 7 был насыпан в IX в., а может быть и в его первой половине (Г.Ф.Кораухина). Набор инвентаря Тимеревского погребения, а кроме бус здесь найден составной односторонний гребень, фрагмент фибулы типов 27, 30, 31 (Я.Петерсон), три дирхема чеканки второй половины IX в., позволяет полагать, что этот курган был сооружен в IX столетии и, возможно, в его первой половине. Не вызывает особых сомнений и этническая принадлежность захороненных в погребениях, где обнаружены данные бусы. Женское погребение на норманском могильнике близ Ладоги — факт, представляющий большой интерес. Это кладбище группы выходцев из Скандинавии, живших здесь постоянно и даже с семьями (Г.Ф.Корзухина). Погребальный обряд и инвентарь кургана 95 (Тимерево) — ладьевидная каменная вымостка, кости жертвенного петуха, брошенного на кострище, серебряные бусы, фибула, гребень с орнаментом в виде плетенки — говорят в пользу скандинавского происхождения погребенной.

3. Иного подхода и другой оценки требуют находки в Белоозере, Гнездове и Шестовицах. Они, безусловно, относятся к кругу рассмотренных выше, но, вероятно, являются уже местными, переработанными на основе скандинавских традиций. В Белоозере — это пронизка из серебряной рифленой проволоки из кургана X-XI вв. "Дата кургана уточняет, таким образом, время гибели поселка веси" (Л.А.Голубева).

Из Гнездовского клада 1868 г. (последняя треть X в.) происходит серебряная свернутая в моток проволочка. Она, возможно, являлась частью застежки шейной гривны (А.С.Гущин). В трупоположении кургана 100 Шестовицкого могильника найдены серебряные бусы, украшенные зернью. Дату захоронения можно определить второй половиной X в., опираясь на находку серебряной привески, изготовленной из дирхема, чеканенного в 895-896 гг.

Эти украшения — явления иного порядка и более поздние, нежели собственно скандинавские, в том числе и упоминаемые выше из Плакуна и Тимерева.

4. Таким образом, все рассмотренные выше находки данных бус, можно расчленить на две группы — собственно скандинавские (IX в.) и более поздние древнерусские, восходящие к своим северным прототипам (X в.). Несмотря на свою крайнюю немногочисленность, они имеют исключительное значение как хронологические реперы и этнические индикаторы.

к.и.н. В.В.Мурашева, Москва

РЕМЕННЫЕ НАКЛАДКИ СКАНДИНАВСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ ИЗ МИХАЙЛОВСКОГО (Ярославское Поволжье)

1. Среди огромного массива находок ременных украшений IX-XI вв. с территории Древней Руси, встречаются накладки, которые можно атрибутировать, как предметы скандинавского происхождения (около 100 бляшек и наконечников из семи памятников — Рюриково городище, Псков, Гнездово, Кощино, Михайловское, Тимерево, Старая Рязань). Наиболее ярким признаком северного происхождения является характерный орнамент.

2. Кроме орнаментального стиля, важной отличительной чертой является специфическая технология изготовления, основанная на том, что первоначальная модель для отливки изделия изготавливалась путем резьбы по воску. Однако, последующие реплики мастер получал, чаще всего, способом отлива по оттиску готового изделия. Такая схема изготовления позволяла получить большие серии изделий и это же приводило к тому, что иногда в качестве моделей использовались вещи уже вышедшие, в основном, из употребления (Jansson, 1985). Это создает для исследователей большие затруднения в вопросах датировки.

3. Предметом рассмотрения в данном докладе стали ременные украшения, относящиеся, скорее всего, к узде. Они происходят из кургана 1 Михайловского могильника, раскопанного В.А.Городцовым в 1902 г. (Ярославское Поволжье, 1963). Данный комплекс представляет интерес по нескольким причинам. Во-первых, накладки из кургана 1 позволяют сделать интересные наблюдения, связанные с реконструкцией техники изготовления данных украшений. Во-вторых, на примере этого комплекса, мы можем наблюдать уникальный случай взаимовстречаемости предметов, украшенных в двух разновременных орнаментальных стилях — Усеберг и Борре. Вследствие этого, интересным представляется вопрос о датировке данного комплекса.

4. Набор ременных украшений из кургана 1 состоит из трех ременных наконечников в стиле Борре, четырех бантовидных бляшек и двух ажурных обойм в стиле Усеберг.

Исследование наконечников с помощью бинокулярной лупы позволило сделать вывод о том, что эти предметы изготовлены при помощи литья по резной восковой модели, причем необходимо отметить полное совпадение общей, довольно сложной, орнаментальной схемы и, в то же время, отчетливую разницу в мелких деталях. Это позволяет предположить, с одной стороны, использование шаблона (в качестве которого мог выступать и первый отлитый наконечник), а с другой стороны, применение промежуточной восковой модели, позволявшей внести некоторые корректировки орнамента.

Интересно отметить также одну довольно редко встречающуюся деталь орнамента — это бордюр, состоящий из перлов, в верхней части наконечника и восходящий к каролингской традиции (Ardman, 1937).

5. Особую серию представляют собой бантовидные бляшки. Одна из них украшена в классическом стиле Усеберг (стилизованное животное с развевающейся на ветру гривкой). При внимательном рассмотрении выяснилось, что остальные являются грубым подражанием с геометрическим орнаментом, лишь повторяющем общую схему первой бляшки, которая, видимо, послужила образцом для создания декора. Надо отметить, что накладки с геометрическим орнаментом также отлиты по резной восковой модели, что указывает на то, что и подражания также выполнены скандинавским мастером, который, видимо, не понял истинный смысл устаревшего уже орнаментального стиля.

Данный комплекс датировался исследователями концом X в. на основании наличия в его составе "усатого" перстня (Ярославское Поволжье, 1963). Кроме того датирующим предметом является меч типа D (не позднее IX в.), причем его дата, в соответствии с вышесказанным, также омолаживалась (Кирпичников, 1966). Необходимо отметить, что типологически близкие перстни встречаются в Финляндии (Kivikoski, 1973), и, что еще более существенно в данном случае, в Скандинавии в более раннее время (с V в.) [Olands jarnalders-grafalt, v. I-III, 1987-96]. Важной деталью является также наличие в данном комплексе двух бляшек "восточного" облика, одна из которых превращена в подвеску. Подобные бляшки встречены в Танкеевском могильнике, Балымерских курганах, в Венгрии (Казаков, 1973), однако наиболее точная аналогия найдена в Бирке, где бляшки-подвески "восточного" происхождения встречаются в женских погребениях, самое позднее из которых датируется по монете 925 годом (Jansson, 1986). Таким образом, учитывая совместное нахождение предметов, украшенных в двух разновременных орнаментальных стилях (причем более ранний из них подвергся частичному переосмыслению), а также да-тировки других предметов, представляется возможным предложить первую половину X в., как наиболее вероятную дату комплекса.

Н.В.Ениосова, Москва

ЮВЕЛИРНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ ИЗ РАСКОПОК В ГНЕЗДОВЕ

Судя по материалам археологических раскопок и следам инструментов на готовых изделиях, гнездовские ювелиры использовали разнообразные орудия производства, связанные с кузнечной обработкой металла. Несмотря на коррозию железных объектов, которая значительно затрудняет идентификацию находок, можно утверждать, что обнаружены почти все инструменты, необходимые для ковки: маленькая двурогая наковальня-шперак, предназначенная для загибки, правки и выколотки; молоточки разной формы — для дифовки и для выравнивания; небольшие клещи для работы с горячими заготовками; пинцеты с плоскими и Г-образными губами для захвата и удерживания мелких изделий или их деталей. Рубящие инструменты представлены зубилами различных размеров; самое массивное использовали, вероятно, и при холодной рубке железа. С помощью ромбических и круглых шильев и пробойников получали отверстия.

Для нанесения декора использовали фигурный чекан (пуансон) с изображением "волчьего зуба", выгравированным на рабочей части. Изучение чеканного орнамента на украшениях показывает, что в распоряжении гнездовских ювелиров было не менее 15 видов различных чеканов (для создания контурного рисунка, выравнивания поверхности и нанесения фактуры).

Отделочные инструменты предназначены для удаления пороков литья и для обработки, предшествующей нанесению покрытий (позолота и лужение). Это плоские или трехгранные в сечении напильники с перекрестной и параллельной насечкой и точильные камни, которые применяли как абразивы.

Функции некоторых кузнечных инструментов несомненны — наковальни, миниатюрные молотки, волочила, пуансоны использовали только ювелиры. Другие инструменты: зубила, долота, кузнечные клещи и молотки применяли при обработке как черного, так и цветного металла, а шилья — для кожи. В инструментарий ювелиров можно включить гирьки, коромысла и чашечки весов. Их применяли не только в торговых операциях, но и для измерения веса необходимого металла при составлении сплавов.

Список археологических памятников, содержащих аналогии гнездовским материалам, включает почти все пункты на карте Западной и Восточной Европы, где фиксируется деятельность ювелиров: от Ирландии до Прикамья. Орудия, в силу своей функциональности, не меняются, несмотря на то, что продукция подвержена бесконечным изменениям. Схожесть форм ювелирных инструментов разных эпох и территорий затрудняет их датировку. Это обстоятельство не мешает обнаружить наиболее близкие параллели набору инструментов Гнездова в Старой Ладоге.

В Старой Ладоге инструменты ювелиров и кузнецов образуют комплекс, связанный с мастерской и горном. В Гнездове, напротив, орудия кузнечной обработки и основные инструменты литейщиков рассеяны на территории, площадь которой превышает 6000 кв.м. Тем не менее, на некоторых участках наблюдается ощутимая концентрация инструментов, отходов и заготовок ювелирного производства, что позволило выделить ряд построек, связанных с обработкой цветных металлов (раскопки И.И.Ляпушкина и В.А. Булкина в 1967-1968 и 1970 гг. на западном участке селища). Другое скопление остатков, относящихся к ювелирному делу, расположено на Центральном городище (раскопки Т.А.Пушкиной в 1981, 1984 и 1986 гг.).

Нет сомнения, что коллекция ювелирных инструментов из Гнездова (вместе с заготовками, отходами, готовой продукцией и остатками мастерских) — важный материал для решения таких вопросов как организация производства в раннегородских центрах, социальное и экономическое по-ложение ремесленников, связь производственных комплексов с ремесленниками различных этнических групп, населявших этот памятник.

С.Ю.Каинов, Москва

ЛАНЦЕТОВИДНЫЕ НАКОНЕЧНИКИ СТРЕЛ ИЗ ГНЕЗДОВА

За более чем столетний период изучения Гнездовского археологического комплекса накоплен огромный материал, позволяющий характеризовать многие аспекты материальной и духовной культуры Древней Руси.

Среди находок выделяется коллекция предметов вооружения, насчитывающая более 550 экземпляров. Найдено не менее 450 наконечников стрел, из которых, основываясь на типологии А.Ф.Медведева, рассмотрен 371 наконечник (курганы — найдено 190, типологизировано 149; городище — 160/130, селище — 100/92).

Количественно обращает на себя внимание группа наконечников стрел так называемой ланцетовидной формы, представленной типами 62, 75, 77, 78, 79. Всего найдено 152 таких наконечника (курганы — 64, городище — 62, селище — 26), что составляет не менее 40% от общего количества типологизированных стрел. По типам они распределяются следующим образом:

- тип 62:

вар. 1 — 4 экз. (городище)

 

вар. 2 — 93 экз. (курганы — 36, городище — 48, селище — 19)

- тип 75:

вар. 1 — 4 экз. (курганы — 3, городище — 1)

 

вар. 2 — 21 экз. (курганы — 15, городище — 2, селище — 4)

- тип 77:

вар. 1 — 11 экз. (курганы — 5, городище — 4, селище — 2)

- тип 78:

вар. 1 — 4 экз. (курганы — 3, городище — 1)

- тип 79:

вар. 1 — 5 экз. (курганы — 2, городище — 2, селище — 1)

На территории Древней Руси вышеперечисленные варианты в основном датируются X — началом XI вв. Наиболее ранним является тип 62, экземпляр которого, найденный в Старой Ладоге, датируется серединой VIII в.

Некоторые исследователи считают ланцетовидные наконечники стрел североевропейскими по происхождению. Действительно, наибольшее количество таких стрел найдено на памятниках, где в той или иной степени отмечено "скандинавское присутствие".

Обращение к североевропейскому материалу "эпохи викингов" выявляет схожесть скандинавских и большей части древнерусских ланцетовидных наконечников, что проявляется как в форме, так и в весе наконечников. По типологии Э.Вегре — П.Линдбома, составленной для шведского материала, ланцетовидные наконечники стрел из Гнездова относятся к типам А (варианты AJ1, AS1, A2 соответствуют типам 62 и 78 по А.Ф.Медведеву) и D (вариант D1 соответствует типу 75, а вариант D2 — типу 77). Наконечники стрел подобные наконечникам типа 79 найдены в Норвегии.

Интересно отметить, что варианты AS1, A2, D1 и D2 в основном встречаются в Средней Швеции. Контакты с этим регионом прослеживаются и на других категориях археологического материала.

Несомненно, что большая часть ланцетовидных наконечников стрел попала на территорию Древней Руси при посредстве скандинавов. Но не должно вызывать сомнений и то, что ланцетовидные наконечники стрел могли изготовляться по скандинавским образцам на месте. Применительно к гнездовскому материалу это может относиться к некоторым наконечникам типов 62 и 75, которые несколько отличаются от скандинавских образцов.

Е.Р.Михайлова, С.-Петербург

ДРЕВНОСТИ СЕВЕРОЕВРОПЕЙСКОГО КРУГА В ПСКОВСКО-НОВГОРОДСКИХ ДЛИННЫХ КУРГАНАХ

Во второй половине I тыс. н.э. на северо-западе Восточной Европы существует обширная культурная общность, традиционно обозначаемая как культура псковско-новгородских, или северных, длинных курганов. Весь круг связанных с ней проблем вплоть до настоящего времени остро дискуссионен, в том числе вопросы ее хронологии, периодизации, происхождения вещевого комплекса и направлений культурных связей. В последнее время выделен круг древностей, с которым связан вещевой комплекс начальной фазы существования культуры (И.А.Бажан, С.Ю.Каргапольцев). Однако, на протяжении нескольких веков (в поздних памятниках известны комплексы древнерусского облика), культура северных длинных курганов не могла не претерпеть существенных изменений, коснувшихся в перую очередь вещевого комплекса.

Среди находок из курганов и соотносящихся с ними поселений известны вещи, непосредственно связываемые с Северной Европой. В одном из курганов группы Мерево-3 в бассейне Луги встречено костяное навершие, орнаментальные мотивы которого близки вендельским. Бусы преимущественно изготовлены из темно-синего кобальтового стекла, производившегося на территории Скандинавии или где-то еще по скандинавской технологии, что менее вероятно (Я.В.Френкель). С североевропейским кругом древностей можно связать и т.н. пельтовидные привески (к узде?), из тонкого бронзового листа и иногда орнаментированные рядом отпечатков зубчатого колесика по краю (Горско, Рысна-Сааре-2, Любахин-1, Раха).

Одной из наиболее известных категорий находок являются кварцитовые блоковидные кресала, традиционно рассматриваемые как одна из наиболее ранних категорий находок. Действительно, округлые и овальные каменные кресала часто встречаются в Скандинавии и на противолежащем побережье Балтики, начиная с позднеримского времени и эпохи великого переселения народов, в основном в виде случайных находок или в составе инвентаря мужских погребений. Однако следует учесть, что встреченные в длинных курганах блоковидные кресала типологически принадлежат к наиболее поздней форме — заостренно-овальных, длина которых в два раза превышает их ширину. Они распространены в течение всей второй половины I тыс. н.э. Удлиненные заостренно-овальные блоковидные кресала встречаются на поселениях и в погребальных комплексах как третьей, так и последней четверти I тыс. (Исокюро, Финляндия; Сэбе, Рогаланд; Охус, Сконе; Ольденбург; Вурт Элизенхоф, Шлезвиг; Ладога; Псковское городище; Рюриково городище) и, следовательно, их датировка не может быть ограничена VI-VII вв.

В качестве наиболее ранних предметов в культуре северных длинных курганов обычно рассматривают так называемые бляшки-скорлупки. Эти бляшки изготовлялись из тонкого бронзового (редко — серебряного) листа путем тиснения и вероятно служили для украшения поясов. Будучи внешне схожи с привлекаемыми в качестве аналогий мелкими полусферическими литыми бронзовыми бляшками соседних регионов, они существенно отличаются от них технологией изготовления и способом крепления и могут считаться характерными исключительно для северных длинных курганов на протяжении всего существования культуры. Поясной набор с бляшками-скорлупками был встречен в одном из погребений в нижнем ярусе насыпи у д.Репьи в бассейне Луги. В других погребениях того же яруса были встречены характерные для сопок и ранних древнерусских поселений региона трапециевидные привески, прикрепленные к пятиугольным обоймицам, и шаровидная сердоликовая бусина. В кургане 1 могильника Которск-12 в бассейне Плюссы бляшка-скорлупка оказалась стратиграфически "зажата" между захоронениями с комплексами древнерусского облика; по данным радиоуглеродного анализа захоронения этого кургана в целом датируются IX-X вв.

В той же технике тиснения из тонкого металлического листа, что и бляшки-скорлупки, изготовлены другие характерные для длинных курганов вещи — квадратные бляшки для головного венчика, круглые нашивные бляшки, наконечники поясов. При их изучении создается впечатление, что цветной металл был дефицитен, его берегли и поэтому использовали максимально экономную технику тиснения. Сама по себе техника тиснения из металлического листа свойственна северным древностям, преимущественно вендельского времени, но в Скандинавии изготовленные таким образом бляшки прикреплялись затем к прочной основе. Любопытно, что на парадных вендельских шлемах квадратные или прямоугольные тисненые бляшки (часто с аналогичными "гофрированными" краями) крепятся вдоль тульи, образуя подобие венчика.

Возможно, той же необходимостью экономить дорогой металл можно объяснить сравнительно широкое распространение в VIII-IX вв. миниатюрных украшений из оловянистых сплавов и формочек для их отливки.

Таким образом, мы можем констатировать, что в VI-IX вв. носители культуры псковских длинных курганов поддерживали контакты с Северной Европой, получая оттуда отдельные предметы, стекло, по всей вероятности, цветной металл и некоторые приемы работы с ним. Были ли обусловлены эти контакты исключительно необходимостью в получении сырья и полуфабрикатов или имелись и другие причины — тема для специального исследования.

д.и.н. Е.А.Шмидт, Смоленск

НОВОСЕЛКИ — НЕКРОПОЛЬ ВАРЯГОВ ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ IX — СЕРЕДИНЫ X вв. В РАЙОНЕ СМОЛЕНСКА

Некрополь, состоявший из курганов, располагался на правом берегу руч. Полежанки (приток р.Дубровенки, бассейн Днепра) в 3 км к западу от г.Смоленска. В 1920-х гг. насчитывалось еще 36 курганов, но ранее их было больше. Раскопано 16 курганов, а остальные разрушены распашкой и окопами в 1941-1943 гг. Раскопки курганов проводили: А.Н.Лявданский в 1923 г., автор настоящего доклада в 1954, 1958 и 1964 гг., С.С.Ширинский в 1968 г. Изученные курганы были в плане четырехугольными, имели поперечник от 4 до 12 м при высоте 0,3-2 м. По их периметру прослеживались ровики.

Основа погребального обряда — трупосожжение, совершавшееся либо на месте возведения кургана, либо вне его. При сожжении на месте площадка выравнивалась и складывался костер из сравнительно толстых бревен, на котором умерший сжигался. В отдельных случаях вместе с мужчиной сжигали женщину, но есть курганы только с женским погребением. Остатки кремации сгребались в кучу, а часть их помещалась в глиняный сосуд-урну и устанавливалась среди кострища, куда помещали дополнительно горшки, видимо, с пищей. Оружие (мечи, копья) втыкались в кострище. В отдельных погребениях на кострище обнаружены кости петуха. При сожжении вне кургана на выбранную площадку приносились остатки кремации и рассыпались на поверхности, а частично помещались в урну, которая устанавливалась среди рассыпанных костей. Курганы насыпались песчано-гравийным грунтом, взятым на месте из прямых ровиков, оконтуривавших края насыпи. В мужских погребениях с оружием к этому грунту добавлялась глина, которая вместе с песком образовывала в основании насыпи плотную прослойку, перекрывавшую кострище с погребением. Погребальный обряд по ряду признаков совпадает с описанием похорон руса в Болгарах, сделанное Ибн-Фадланом, и имеет аналогии в Швеции и в Восточной Европе (Ладога, Гнездово и др.).

Наиболее важными для этнической и хронологической атрибуции являются комплексы вещей из курганов 4, 5, 6, 13. В кургане 4 был меч типа "В" из дамаскированной стали, что датирует погребение последней четвертью IX в., так как мечи этого типа в Европе бытовали в VIII-IX вв. и в древностях X в. не встречаются. Остальной инвентарь из кургана 4 такой датировке не противоречит. В курганах 5 и 13 найдены мечи типа "Н", датируемые 800-950 гг. Найденные вместе с ними вещи позволяют отнести эти погребения к первой половине X в., но не позднее 40-х гг. Также датируется и курган 6, где были: наконечник копья, нож и железная булавка с бронзовым навершием. Женское погребение с двумя скорлупкообразными фибулами относится к 30-40-м гг. X в. Керамика, найденная в курганах, изготовлена без помощи гончарного круга и подтверждает общую датировку. В рассмотренных курганах основные вещи из погребальных комплексов по своим формам и орнаментации являются скандинавскими, а учитывая специфику погребального обряда, можно считать, что в курганах у Новоселок хоронились и варяги — скандинавы. Но некоторые погребения не содержали скандинавских вещей, а включали украшения, характерные для местных племен — кривичей, датируемые VIII — началом X вв. (трапециевидные и трехдырчатые подвески, спиральки и пр.), а также особую орнаментацию сосудов. Это говорит о совместном проживании варягов и местного населения — кривичей.

Курганы у пос.Новоселки показывают, что начиная с последней четверти IX в. и в X в. варяги были постоянным элементом населения в районе Смоленска, и это перекликается с летописными сведениями о приходе в 882 г. Олега с дружиной к Смоленску, принятии им власти и оставлении здесь своих мужей.

С.С.Ширинский, Москва

О ВРЕМЕНИ КУРГАНА 47, ИССЛЕДОВАННОГО У Д.ГНЕЗДОВО В 1950 г.

1. Среди путей уточнения хронологии самой многочисленной категории памятников эпохи становления Древнерусского государства — курганов IX-X вв. заметное место занимает опыт выборочной датировки отдельных курганных комплексов. Пример тому — известный комплекс трупосожжения в кургане 47, исследованного в 1950 г. Д.А.Авдусиным у д.Гнездово. Г.С.Лебедев датировал его концом второй четверти IX в. на основании превращенного в подвеску солида византийского императора Феофила (829-842 гг.) и железной подвески в виде меча, копирующей, по мнению автора, его оригинал типа Е. Однако, миниатюрность последней, ее материал и сохранность не позволяют столь категорично определить тип меча-прототипа. Неясность времени изготовления этого амулета превращает подвеску-солид Феофила в предмет вторичного использования и расширяет датировку кургана 47 от 829 г. до X в. включительно.

2. Спорность доводов Г.С.Лебедева не исключает возможности уточнения времени указанного погребения по другим присутствующим в нем вещам. Одной из них является медная портупейная скоба, состоящая из щитка-основания с изображением крылатого единорога и крюка, представленного фантастическими животными, одно из которых заглатывает второе. Уши этих существ воспроизведены в виде поставленных на ребро колечек. Подобная манера их изображения не характерна для Скандинавии. Зато именно такой прием моделировки оформления предметов известен на изделиях VIII — начала IX вв. из Комуты, Вознесенки, Поганьско. Крылатый единорог на щитке скобы идентичен его изображению на каролингских копоушках и соответствует характеру сюжетов на литых вещах позднеаварского круга памятников конца VIII — первой трети IX вв.

3. Неопределенные ранее обломки дугообразного предмета массивного серебра представляют в кургане 47 части каролингских шпор. Уцелевшее характерное отверстие для крепления шипа на одном из этих обломков соответствует аналогичной детали, прослеживаемой на шпорах из Велелебена в Германии. По своему оформлению гнездовская находка наиболее близка бронзовым шпорам в погребении 50 у двухапсидной ротонды в Микульчицах в Чехии. Время распространения подобного типа шпор — первая половина IX в. Показательно, что среди десятков таких находок на памятниках Великоморавского государства цельносеребряные шпоры не встречены ни разу.

4. Поэтому уникальное сочетание в развале трупосожжения в ладье кургана 47 столь разных по происхождению и выдающихся предметов не может быть удовлетворительно объяснено, как обычное личное имущество удачливого викинга. Более понятно оно становится лишь в сопоставлении с сообщением Бертинских анналов о приеме 18 мая 839 г. в Ингельгейме посольства императора Феофила вместе с послами хакана Руси, возвращавшимися после их пребывания в Константинополе и оказавшимися при проверке шведами. Император Людовик Благочестивый, как известно, обещал византийскому императору, что если эти лица окажутся "людьми вполне благожелательными", им позволят вернуться к месту назначения.

Таким образом, учитывая практику императорских даров послам, присутствие в кургане 47 золотой византийской монеты с золотым же ушком над изображением императора Феофила, серебряного шитья вместе с каролингскими массивными серебряными шпорами может свидетельствовать, что посольство хакана Руси и при дворе Людовика Благочестивого произвело благоприятное впечатление. С потерями, но северное пограничье Руси в районе современного Гнездова оно, по-видимому, миновало.

5. В итоге материалы исследованного в 1950 г. гнездовского кургана 47, вероятно, могут служить не только археологическим продолжением рассказа Бертинских анналов о судьбе "свеонов"-шведов на службе Руси в первые десятилетия ее становления как государства, но и, как будто, подтверждают успешное завершение ее посольства в Византию и Франкское государство в 838-839 гг. Если это соответствует действительности, время его сооружения соответствует осени 839 или весне 840 гг.

д.и.н. Г.С.Усыскин, С.-Петербург

ВОДНЫЙ ПУТЬ ВИКИНГОВ ЧЕРЕЗ КАРЕЛЬСКИЙ ПЕРЕШЕЕК

С древнейших времен речная система Вуоксы играла важную роль. В X-XIII вв. эта водная артерия стала крупнейшим торговым и военным путем движения викингов.

До XVI в. полноводная река, вытекая из озера Сайма, имела два основных рукава. Один пересекал Карельский перешеек с севера на восток и впадал в Ладожское озеро. Второй — делал резкий поворот на запад, впадая в Финский залив. Именно здесь, у западного устья Вуоксы была построена крепость Выборг. Таким образом, в те далекие времена существовал прямой водный путь по Вуоксе через северную часть Карельского перешейка от Финского залива до Ладоги. У восточной оконесности, вблизи впадения Вуоксы в Ладожское озеро, возник город Корела-Кексгольм.

В 1294-1295 гг. большой шведский отряд во главе с рыцарем Сигге Лакке прошел на судах от Быборга по Вуоксинскому водному пути до Ладожского озера и захватил Корелу.

Вуоксинский водный путь старались обустроить для прохождения судов и вместе с тем обезопасить его от неприятелей, воздвигая соответствующие сооружения. В настоящее время хорошо известно одно их таких поселений — Тиверский городок. По своему положению он контролировал речной путь между городами Корелой и Выборгом.

Трудно предположить, что Тиверск был единственным в своем роде на почти двухсоткилометровом пути через Карельский перешеек. Как правило, такие поселения возникали на сложных участках реки, возле порогов, где необходимо было оказывать помощь в проводке или перегрузке судов. Так Тиверск был поставлен у Тиверских порогов.

Почти определенно можно сказать, что близ каждого из серьезных порожистых участков Вуоксы возникали подобные укрепленные поселения. Есть ли тому подтверждения? Есть, но очень мало. У селения Хейнийоки (Вещево) был обнаружен клад древнегерманских монет. Случайно ли эти монеты оказались именно в этой точке Карельского перешейка? Скорее всего нет. Русло Вуоксы здесь было не только сложным для прохождения судов, но сам участок был ключевым на пути к Выборгу. По месту расположения он мог быть примерно таким же форпостом, как Тиверск для Корелы.

Почему Вуоксинский водный путь прекратил свое существование? Это результат сложных геологических процессов, когда постепенно происходило поднятие северо-западной части Карельского перешейка. Западный рукав Вуоксы оказался отрезанным от основного русла. На одном из таких участков образовалось несколько озер с перешейками между ними. Но процесс этот не был одномоментным, а продолжался значительное время. Как отмечал в начале века российский историк В.Крохин, еще в XVI в. пользовались этим путем, "хотя в это время на нем было уже до восьми волоков, некоторые в одну шестую мили длиною, так, что большие и тяжело груженые лодки не могли быть отправлены по этому пути. Несмотря на такие неудобства, этот путь был важен для новгородцев..."

В 1983 г. по заданию Географического общества СССР была организована первая экспедиция, целью которой было реконструировать древний водный путь. На байдарках дважды пройден весь маршрут с рекогносцировкой берегов и русла реки (руководитель Г.С.Усыскин). В районе озера Калловеси (Макаровское) произошел "перелом" водной системы Вуоксы. Здесь и располагался поселок Хейнийоки (Вещево). И сегодня еще видно, что при большой воде эти два потока — основной вуоксинский и воды системы Финского залива — соединяются.

Исследование водного пути викингов продолжается.

В.С.Нефедов, Москва

СМОЛЕНСКОЕ ПОДНЕПРОВЬЕ И ПУТЬ "ИЗ ВАРЯГ В ГРЕКИ" в IX-X вв.

Современные представления о важнейших средневековых путях сообщения Восточной Европы предполагают возможность их стабильного долговременного функционирования только на основе сложной многоуровневой инфраструктуры, которая включала различные типы поселений, расположенных не реже, чем на расстоянии одного дневного перехода (ок. 40-50 км) друг от друга. Это в полной мере относится и к "смоленскому" участку пути "из варяг в греки".

Картина заселения Смоленского Поднепровья и Подвинья демонстрирует практически полное отсутствие населения в последней четверти I тыс. н.э. в Велижско-Суражском Подвинье, в верхнем и среднем течении Каспли, в бассейне Березины, на Днепре от устья р.Катынка до окрестностей г.Орша включительно, а также в Смоленском Подесенье. На этих территориях не было благоприятных условий для пашенного земледелия, которое составляло основу хазяйства населения Смоленщины в VIII-X вв. Отмеченные участки Днепра, Каспли и Западной Двины, по данным XVIII-XIX вв., изобиловали порогами и другими препятствиями, сильно затруднявшими навигацию даже в период половодья (на Днепре — только в межень). Все это заставляет усомниться в существовании стабильного сообщения по упомянутым участкам рек в конце I тыс., тем более, что весенние паводки в тот период были намного ниже современных.

В качестве прямых археологических свидетельств функционирования военно-торговых путей привлечены следующие группы артефактов из курганов с трупосожжением Смоленского Поднепровья и Подвинья (без Гнездова): 1) скандинавские погребения (Заозерье, Рокот, Новоселки; возможно Дивасы, Городок, Березинка); 2) скандинавские фибулы (Клименки, Заозерье, Рокот, Новоселки, Городок, Березинка); 3) предметы вооружения — мечи, шлем, копья, топоры, стрелы (Заозерье, Рокот, Катынь, Новоселки, Шугайлово, Ярцево, Лопино, Колодня, Кушлянщина, Кощино, Березинка); 4) "торговый инвентарь" — гирьки (Новоселки, Лопино, Арефино); 5) монеты (Новоселки, Городок); 6) элементы ременного набора — скандинавские и "степные" (Дроково, Шугайлово, Городок, Ярцево, Колодня, Арефино, Кощино, Ямполье); 7) детали сумок-"ташек" (Сумароково, Яново); 8) ледоходные шипы (Новоселки, Березинка); 9) различные импортные украшения и бытовые предметы — подковообразные фибулы с гранчатыми головками, плетеные цепочки, бусы (каменные, фаянсовая, стеклянные многоцветные), пинцеты, котел, ножи группы IV по Р.С.Минасяну, составные гребни, стеклянный сосуд и др. (Ковали, Заозерье, Рокот, Пилички, Дроково, Дивасы, Василевщина, Новоселки, Шугайлово, Городок, Ярцево, Колодня, Сумароково, Кощино, Ямполье, Огарково, Арефино, Березинка, Яново); 10) импортная керамика (Шугайлово, Ярцево). Кроме того, учтены находки кладов восточных монет (Гнездово, Кислая, Дубровенка, Ясенная, Жигулино, Ярцево, Борисково, Стайки).

Своим значением в инфраструктуре военно-торговых путей выделяются Заозерье, Новоселки, Шугайлово, Городок, Ярцево, Арефино и Кощино, где обнаружено не менее трех погребений с упомянутыми объектами.

Анализ топографии перечисленных памятников, а также в целом поселений конца I тыс. позволяет выделить несколько маршрутов военно-торговых путей на изучаемой территории. 1а) р.Усвяча — р.Каспля — р.Рутавечь — р.Клец — оз.Каспля — оз.Купринское — р.Катынка — Гнездово. 1б) Вариант того же пути: р.Каспля — р.Жереспея — р.Лущенка — оз.Пениснарь — Гнездово. Он мог использоваться эпизодически и, вероятно, только в зимнее время. 2) р.Западная Двина — р.Сертейка — оз.Сапшо — р.Васильевка — р.Дряжня — р.Царевич — р.Вопь — р.Днепр до Гнездова. 3а) Гнездово — р.Сож. 3б) Переход с пути 2 в р.Сож: р.Днепр — р.Арефинка — дорога через водораздел до р.Сож, видимо, совпадает с участком Старого Ельнинского тракта.

Большинство городищ X в. (известны только в Днепро-Двинском междуречье) расположено не на самих маршрутах пути "из варяг в греки", а немного в стороне от них. Вероятно, они "запирают" различные ответвления от главных, обеспеченных инфраструктурой путей.

Важен вопрос о хронологии погребений с упомянутыми артефактами. По ряду причин наиболее удобной является их синхронизация со стратиграфическими горизонтами Старой Ладоги. Самым ранним комплексом следует считать Шугайлово, к. 6, п. 1 (770-840 гг.). Хронологически к нему примыкает клад у дер.Кислая (820-30-е гг.). С горизонтами Е32, возможно, синхронизируются комплексы Василевщина, к. 2, п. 1; Шугайло, к. 7, п. 2; Колодня, к. 13, п. 2; Огарково, к. 1. Кроме бус, никаких импортов они не содержали. С горизонтами Е21 соотносятся Клименки и Заозерье, к. 68. Комплекс Городок, к. 2 (1890 г.) сформировался не позднее 910-х гг. Погребения Заозерье, к. 64, п. 2 и Шугайлово, к. 8, п. 2 синхронны горизонтам Е1-Дн, а Заозерье, к. 52, п. 1 и все датированные погребения Новоселок (в т.ч. с мечм типа В) — горизонту Дн. Остальные датированные комплексы Днепро-Двинского междуречья синхронизируются с горизонтом Д (в целом) (Заозерье, к. 63, п. 4; Шугайлово, к. 3, п. 1; Городок, к. 1 (1881 г.) и к. 1(1890 г.); Ярцево, к. 1 и 8) или Дв (Ярцево, к. 5 (1894 г.); Лопино, к.1). К тому же периоду (в основном Дв) относятся все датированные погребения к югу от Днепра (кроме Огарково, к.1).

Эта предварительная хронологическая схема позволяет предположить, что первые признаки участия населения Смоленщины в международной торговле относятся к первой половине — середине IX в. Формирование инфраструктуры военно-торговых путей к северу от Днепра происходит в последней четверти IX — первой половине X вв., а ее расцвет — в середине X — начале XI вв. Тогда же, не ранее середины X в., прекращает существовать путь 1б и возникает путь по Сожу. Вероятно, до середины X в. основные транзитные коммуникации проходили к западу от Смоленщины.

Почти все комплексы, соотносимые с горизонтами Е, Дн и Д (в целом), принадлежат культуре смоленско-полоцких длинных курганов или связаны с нею. Это свидетельствует о важной роли, которую атохтонное население Смоленского Поднепровья и Подвинья сыграло в формировании пути "из варяг в греки".

к.и.н. А.П.Журавлев, Петрозаводск

О НОВОЙ ТРАКТОВКЕ "БЕСА" НА ОНЕЖСКИХ ПЕТРОГЛИФАХ

Мыс Бесов Нос — уникальный природно-археологический памятник Европейского Севера, где обнаружены многочисленные наскальные изображения эпохи энеолита. Среди этих изображений особое место занимает центральный образ Беса — колоритной фигуры, расчлененной глубокой трещиной на две пропорциональные части. Бес имеет квадратную голову с изображением носа, рта и двух глаз. Один глаз показан круглым пятном, второй — кружком с пятном в центре. У Беса тонкая шея и согнутые в локтях руки. Ноги также расширены книзу и согнуты в коленях (в виде "пляшущего человечка"). Правую руку фигуры перекрывает христианский крест с монограммами Христа по обе стороны. Считается, что крест выбили монахи Муромского монастыря, который расположен в 25 км южнее мыса.

Существуют различные толкования этого изображения, и в частности, углубление в полости рта объясняется тем, что Беса кормили и поили, совершая жертвоприношения. Трещина в скале связывается с более ранним временем, чем появление здесь Беса.

В связи с открытием катастрофического землетрясения в Пегреме (4200 плюс-минус 50 лет назад), предлагается новая трактовка Беса и точное время его создания. В частности, жители, покинувшие Пегрему в связи с катастрофой, обратили внимание на изменения в ланшафте: в скалах появились огромные трещины. Возникновение этих трещин на их глазах сопровождалось грохотом обрушившихся скал, громовыми звуками, световыми эффектами и т.д. Все это создавало представления о том, что злые духи нижнего мира, разрушив земную твердь, через трещины прорвались в средн ий мир и творили свои темные дела.

Покинув "Богом проклятое место" — Пегрему в Уницкой губе Онежского озера, люди пришли на восточное побережье озера, где в скалах Бесова Носа обнаружили трещину, которая в миниатюре повторяла трещины скал Уницкой губы, возникших после катастрофического землетрясения, унесшего жизни соплеменников. Под впечатлением перенесенной трагедии, они отразили на скале свои представления об этом событии.

Бес по их мнению — это хозяин нижнего мира и злых сил, которыми он владел. Ассиметричное расположение его тела относительно трещин, указывало место в земной поверхности, где злые духи вырываются наружу из нижнего мира в средний. Жертвоприношения Бесу могли задобрить его и уберечь людей от грозных сил нижнего мира.

На предыдущую страницу

Петрозаводский университет

Основная страница сервера Карелия