Вы попали на старую версию сайта Петрозаводского государственного университета.
Информация не является актуальной.
Для поиска актуальной информации перейдите на новую версию сайта.

Главная страница
Контакты Поиск Обратная связь Кого спросить ПетрГУ на карте Web-ресурсы
Структура Деятельность Общая информация Документы Новости Объявления Студентам Абитуриентам


Ректорат

Советы

Управления

Факультеты и институты

НИИ

Библиотека

Международные подразделения

Учебно-научные подразделения

Учебно-производственные базы

Центры

Филиалы, Лицеи

Творческие коллективы

Производственно- хозяйственные службы


Газета "Петрозаводский университет"

АЛЕКСАНДР ВАЛЕНТИК: "НАРАСТАЕТ ОЩУЩЕНИЕ НЕСВОБОДЫ..."

Досье.

Валентик Александр Иванович, выпускник филфака Петрозаводского университета (1960), поэт, автор трех стихотворных сборников - "Вся отойдет суета" (1995), "Век кончился" (1997), "Болью память жива" (1999) и двух книг для детей - "Книжка про Мишку" (1992) и "Дракоша" (1999).

(Окончание. Начало в N16)

- Как получилось, что, начав писать стихи в студенческие годы, Вы надолго замолчали и вернулись к поэтическому творчеству только в конце 80-х?

- По окончании университета пришло ощущение, что все написанное ранее никуда не годится. Наверное, у меня не хватило энергии и желания стать серьезным стихотворцем. Во-вторых, не хватало благодатной для творчества среды. Все-таки, пока был жив Морозов, он был творческим возбудителем, а после его гибели остался абсолютно серый пейзаж. Ходил я несколько раз на наши поэтические сходки, но оставалось ощущение опустошенности, потому что эти коллективные обсуждения поэту ничего не дают. И кроме того нам не хватало общения с большой поэзией. Ахматова и Пастернак были в опале, стихи Мандельштама ходили только в списках... Мы хорошо знали четверку "Евтушенко - Вознесенский - Рождественский - Ахмадулина", а вот тех петербуржцев, что под крылом Ахматовой были, - Бродский, Рейн, Найман, Бобышев (великолепный поэт, который открылся нам только в 90-е годы!), Горбовский, оставались для нас неизвестными. И Библия была под запретом - студентам ведь запрещалось ее читать, в противном случае можно было вылететь из комсомола и из университета.

- Наверное, ощущения опустошенности добавляла и общая атмосфера, царившая в стране?

- Понимаете, тогда можно было писать или стихи об энтузиазме рабочего класса, или пейзажные стихи, или чисто любовные. Эта тематика мне не подходила. И я лет двадцать вообще не писал стихов, а какое-то время почти не читал современных поэтов, потеряв к ним всякий интерес. А потом встреча с поэзией Бродского в 91-м году перевернула все мои представления о поэзии - о ее возможностях, содержании, тематике. Я почувствовал, что снова хочу писать, могу писать, должен писать.

- Вы упомянули, что были знакомы с Владимиром Морозовым. Что это был за человек? Ведь большинство из нас могут его представить только по сохранившимся стихам...

- Человек он был замечательный. Романтик с открытой, нежной, ранимой душой, в отличие от многих поэтов, которые любят только себя, он был открыт для каждого. Если он видел, что у начинающего поэта есть какая-то хорошая строчка, обязательно старался его подбодрить, окрылить, чтобы человек продолжал писать. Очень добрый был человек. Когда вышел его первый сборник (а в те годы авторы довольно солидные гонорары получали, на которые можно было жить два-три года), на весь гонорар он купил духов "Красная Москва" и дарил всем знакомым женщинам, почтальонам, продавщицам. Помню, в университете проходило обсуждение его первого сборника "Стихи о настоящем", и были только положительные отзывы. В то время он был кумиром и старшего поколения, и молодых. Один только я на том обсуждении посчитал нужным обратить внимание на какие-то вещи, которые ему не удались - а они в книге действительно есть, потому что у Морозова был такой характер: если в один присест стихотворение не удавалось сделать законченным, он к нему уже не возвращался. На меня зашикали - что это, мол, за критическое восприятие? А Морозов после обсуждения говорит: "Старик, пойдем, пройдемся!" Пошли мы вниз по проспекту Ленина, и он мне сказал: "Спасибо, что все это подметил!" И потом мы с ним не то чтобы близко сошлись, но он на меня очень сильно повлиял. Когда в 1959 году он погиб, я избрал его творчество темой своей дипломной работы.

- И такого открытого, доброго человека за невинную вроде бы поэму "Собака" объявили чуть ли не скрытым диссидентом?

- Мне тоже это стихотворение казалось абсолютно невинным с точки зрения здравого смысла, и я в дипломной работе посвятил целую главу защите "Собаки".

- Как, по-вашему, почему из множества карельских поэтов прошлых десятилетий молодые читают и перечитывают только Морозова?

- Наверно, все дело в искренности - даже интонационной искренности. Такая интонация сразу завораживает, захватывает душу.

- С кем еще из известных поэтов Вам довелось общаться?

- Радио свело меня с Юнной Мориц. Информация о передаче в июне прошлого года попала в Интернет. Возвращаюсь из отпуска - лежит книга и большое письмо. Она выразила желание поближе познакомиться, я ей послал свой сборник. Личной встречи у нас не было, но зато были дивные разговоры по телефону минут по сорок на творческие темы. Еще общались с Рождественским во время его визитов в Карелию - он бывал у нас на радио.

- Вернемся к Вашему творчеству. Как маститые литераторы отреагировали на Ваше возвращение в поэзию?

- Я думаю, что значительная часть - болезненно: мол, откуда и зачем он появился? В "Севере" довольно неодобрительно отзывался ныне покойный Виктор Сергин. Но были и положительные рецензии - у Тарасова, у Гина. Кстати, Мориц, к моему удивлению, очень одобрительно отозвалась о многих стихотворениях - причем о тех, которые мне и самому больше нравились.

- Это говорит о том, что Вы знаете подлинную цену Вашему творчеству...

- Я к себе очень критично отношусь. Мне, как правило, нравится стихотворение только в тот момент, когда я его пишу...

- В свое время и у меня, и у товарищей по университетскому литобъединению бурный восторг вызвало одно стихотворение из Вашего первого сборника - о том, как жена Вас послала за картошкой, а вместо этого Вы сочинили стихи про Шагала. Читая это, можно подумать, что к творчеству Вы относитесь не совсем серьезно, как к игре...

- Это стихотворение было "выгуляно", когда меня действительно послали за картошкой, которой в то время нигде не было, и я вернулся только со стихами про Шагала.

- Вообще, в Ваших книгах, особенно в самой первой, очень много посвящений другим поэтам. Это принципиальная позиция - оставаться в тени классиков?

- Это было связано с благодарностью. Я наверстывал упущенное и отдавал должное тем, кто одарил меня вдохновением.

- Еще через многие Ваши стихи проходит тема свободы...

- И несвободы тоже: "Во всем мне - ощущенье несвободы: в пустых витринах, в запустенье душ..."

- За последние десять лет это ощущение усилилось или ушло?

- Оно осталось прежним и даже нарастает с каждым годом... С одной стороны, я, конечно, понимаю, что те стихи, которые я сейчас пишу, раньше не были бы напечатаны. Но само ощущение, что ты не нужен стране, как и 90 процентов граждан...

- На Ваш взгляд, свобода губительно действует на культуру? Философы и культурологи утверждают, будто культура начинается с системы определенных запретов, с попытки художника косвенно высказать то, о чем говорить прямо нельзя...

- Действительно, сейчас в прессе появляются такие высказывания, что цензура требовала от поэта большей выдумки, вынуждала его быть более мастеровитым. Нет, я думаю, что просто у нас сейчас не свобода, а вседозволенность. Это касается и жизни общества, и культуры, и телевидения - ведь это ужасно, что там происходит. Это и музыки касается, где талантов раз-два и обчелся - таких, как, например, Леша Жидков; очень талантливый поэт, а ни одной книжки у него пока нет.

- В названии Вашего последнего сборника "Болью память жива" присутствует очень важный для Ваших стихов мотив памяти. Как, по-вашему, последние годы окончательно сделали нас "Иванами, не помнящими родства", или все-таки памяти о наших корнях стало больше?

- Возможностей обращаться к истокам стало больше, а желающих обращаться, пожалуй, меньше.

- Стиль Ваших стихов достаточно традиционен. Вы с осторожностью относитесь ко всяким постмодернистским экспериментам?

- К поискам других поэтов отношусь лояльно, с интересом. Думаю, что какие-то взбрыкивания есть и у меня, но очень небольшие, и вряд ли это сопровождалось большими творческими успехами. Хотя, может быть, я и чересчур традиционен. Иногда ведь хочется выйти за привычные рамки...

Беседовал О. ГАЛЬЧЕНКО

Александр ВАЛЕНТИК

ПОЭТ

Незавидна поэта судьба...

Эти скудные поиски счастья...

Сквозь навязчивое ненастье

что-то шепчет упрямо губа.

Что там видит слабеющий глаз?

Что там слышится бедному сердцу?

Открывает заветную дверцу

та строка не в последний ли раз?

Перед чистым листом трепеща,

каждый раз - в первый раз - и в последний

он бредет через вздор, через бредни...

Как в ненастье глухом...

Без плаща...

7 января 2001г.



Последнее обновление: 17.05.2002  
 



Rambler's Top100 © ПетрГУ, 1995-2015
При использовании материалов гиперссылка на сайт обязательна.
Редакционный отдел: redactor@petrsu.ru, пр. Ленина, 33, каб. 216, 71-32-62
Техническая поддержка: websupport@petrsu.ru, пр. Ленина, 33, каб. 132, 71-96-91